Опричник кончил трудиться и задрал отсечённую голову Бельцева ввысь, удерживая её левой пятернёй за густые русые кудри. На красную дорожку сочились красные нити крови, а красная девица Ясина Бельцева катила сейчас на колымаге в обозе новгородского боярина Дмитрия Пламенева в сторону багряной закатами Пермской земли и даже во снах не предполагала, что скоро ей предстоит занять место родителя...
Кому башни резать-рубить, а кому в гости ходить...
Вот и новый новгородский мятеж созрел.
Северная земля — особенная. Даже жара тут своенравная: душная, воздух спёртый, будто накинул тебе палач на голову мешок из рогожи; пот сочится ручейками и особенно противно затекает за ворот рубахи и обволакивает липкой жижицей кожу хребта...
Отряд калгановских холопов, возглавляемый ряженым невесть в кого подьячим Посольского приказа Крамским, остановился на привал у заброшенного скита. Путники миновали тверскую землю и забрались в Новгородчину. Одиннадцать лошадей стояли привязанными к коновязи и хлебали студёную воду из длинного корыта. Животные утоляли жажду, весело размахивали хвостами, гоня прочь жужжащих гадов. Десяток холопов, как тараканы забились в обитель, спасаясь от палящего солнца. Феофан Крамской сидел на земле в тенёчке, прислонившись хребтом к колодцу с ручкой-воротом. Духота-а. Он снял с взмокшей головы шапку-четырёхклинку и нахлобучил на тёмно-русые волосы летний кафтан. В левой руке посольский подьячий цепко держал котомку, а в правой — кувшин-крынку с узким горлом, наполненный студёной водой из живого колодца.
Феофан Крамской сделал глоточек — до-обренько. Водица потекла по глотке, освежая измождённое жарой тело. “Знойная северная земля — парадосос… — размышлял подьячий. — Котомка треклятая, зело спину гнёт. Золотишка там — не иначе тыщ пять. Подарочек драгоценный”.
Из скита выбрался дюжий холоп Митрофан Басов, он доковылял до колодца. Подьячий мутным взором уставился на верзилу.
— Феофан Савельевич, мы с ребятами к озеру смотаемся? Жарюка стоит, мочи нет.
— Негоже бы нам разбиваться.
— Мы в пополам сгоняли бы, попервой — однись, опосля — другие. Христом просим, жарюка...
— Добро, шут с вами. Скачите — только не рассусоливайте. К вечеру далее тронемся, до полуночи будем двигаться, может и более. Ночки тут светлые. Как искупаетесь — сразу дрыхнуть. И сразу дозорных наметь.
— Благодарность прими, Феофан Савельевич!
Митрофан убежал в скит и резво вышел обратно, а следом за ним из обители выбрались ещё четверо холопов. Смерды отвязали коней и запылили по тракту в обратную сторону.
“Как возвернутся — с другой пятёркой тоже сгоняю охолонуться”, — порешил утомлённый зноем подьячий.
Дудки тебе, брат Феофаний, а не купание в озерце…
Из-за кустов шиповника, что раскинулся густыми кронами с краю холма, выскочил отряд новгородского ополчения и резво подобрался к колодцу. Мужиков будет — более дюжины. Половина с дубинами, пятеро с вострыми саблями, троица с кинжалами, а долговязый крестьянин с рыжими вьюнами-кудрями: при востром варяжском топоре с изогнутой рукоятью. Четверть мятежников — босоногие. Остальные — в лаптях и с онучами, повязанными тонкими верёвками за лы́сты. Рыжий демон — за главного. Он единственный из бунтарей был при добротных кожаных сапогах. Вожак дал указание, и товарищи вывели из скита трёх холопов.
Подьячий снял с головы летний кафтан и швырнул его на землю — вот и вляпались в приключение.
— Ещё двое там, выходь, суки! — заорал старшой.
Из обители вышли остальные горе-путешественники.
— Живо в кружок, — махнул варяжским топором рыжий бесёнок. — И ты, рак опоглазый, брысь от колодезя.
Феофан прихватил котомку в десницу и присоединился к пятёрке холопов. Крамской обратился взором к колодцу и опечалился: забыл прихватить крынку с водой, баляба. Из скита вышли два новгородца, они несли в руках пять перевязей. Сабли и кинжалы калгановских холопов также оказались в плену. А подьячий по имени Феофан оружия не имел. Он в совершенстве говорил по латыни, сносно владел греческим, а вот саблей и кинжалом махать не умел.
И желания у него не имелось. Аминь.
Один из холопов стрельнул глазами по лугу, что вёл к лесочку.
— Не дури, паря, — погрозился глазастый вожак. — Не то Ерофейка огорошит тебя дубиною по башке — ноги в землю врастут.
Из толпы мятежников вышел вперёд здоровенный детина с густой копной светло-жёлтых волос. В его деснице находилась грозное оружие, и верзила сотряс ею спёртый воздух.
— Дубина ореховая — огромная силушка, — заокал бугай.