— А ты, дядя, сымай с плеч суму, — обратился рыжеволосый вожак к Феофану Крамскому.
Мешок выглядел довольно объёмным, старшой бунтовщик начал подозревать, что в нём залегли не только пожитки. Подьячий сглотнул слюну, но котомку не отдал.
— Показать тебе, засланец крысиный, как я сможну топором этим рассечь твою рожу в половину, ось? — вожак новгородцев задрал ввысь кривую рукоять варяжского топора.
Здоровенный детина с жёлтыми волосами также задрал к небесам своё грозное оружие.
— А мож орехом тебя поучить, рак опоглазый?
Бугай окал преубедительно. Подьячий Крамской швырнул к ногам старшого мятежника котомку-мешок.
— Ведите меня немедля к старосте, — спокойным голосом молвил Феофан Савельевич, — мы с миром явились на новгородскую землю. У меня послание важное.
Что-то имелось в гласе подьячего: бархатистый, завораживающий, даже в лихих обстоятельствах отливающий неким спокойствием. Сего человечка хорошо бы в союзниках иметь, дела поручать наиважнейшие ему бы. И жену и дочь такому доверить можно.
— Ещё потолочем... — обещался рыжеволосый. — Всё скажешь нам, нюхач опоглазенький.
Вожак натянул суму на плечи и махнул рукой. Мятежники плотным кольцом окружили пленников и погнали их по пыльной дороге вперёд — в сторону Великого Новгорода.
Топ-топ-топ-топ-топ...
Холоп Митрий Батыршин давно желал прояснить у хозяина один постыдный вопрос. Отчего боярыня завсегда по хоромам ходит собою простоволосая? Не по правилам разумного бытия ведь такое, предерзко и не по старине... Шапки своевольная Марфа Михайловна надевала на голову, когда садилась в колымагу, выбираясь за просторы имения. Ну и зимой, разумеется, ранней весной и поздней осенью. Но в тёплую пору — завсегда рыжими космами воздух трясла.
На выручку Митьке пришёл Силантий Козлов. В один день, он кое-чего поведал конопатому Митрию про хозяйку. Батыршин всё осознал... ибо сказано мудрыми: “да разумеет разумный…” Страдающий сердцем парень не стал фарисействовать лишнего, а сумел всеми хитростями, неправдами и прочими ухищрениями, скопить серебром цельных пять рублей и аще полтину сверху. Потом конопатый холоп прикупил у одного купчишки рябиновые бусы...
Боярыня покликала Митрия в угловую светёлку... Батыршин давно ждал подобного случая, рябиновые бусы лежали у него в кармане порт. Холоп похлопал ресницами и разумными голубыми глазами уставился на ореховый обруч на голове хозяйки, отодвинувший назад копну её рыжеватых локонов, волнами ниспадающих на позолоченный воротник брусничного сарафана.
— Отправляйся безотлагательно в Детинец, доберись там до главы Дворцового приказа Глеба Ростиславовича Куркина. Знаешь такого?
— А то ж, матушка.
— Передай ему весточку: хозяин, мол, захворал. Испил он студёной воды, жар приключился... Понял наказ?
— Сразумел, Марфа Михайловна.
— Исполняй тогда, живо. В Детинец доберись до полудня.
Батыршин помялся ногами, да и рухнул вдруг на коленки.
— Чего ещё?
— Матушка, Марфа Михайловна. Выслушай меня, заклинаю!
— Сказывай.
— Пошепчи ты над бусами приворот сердечный, для зазнобы моей, умоляю тебя!
— С чего ты решил, конопатая рожа, что я привороты умею делать? — усмехнулась боярыня.
Марфа Лихая тоже всё разумела, но ей было любопытно: как холоп вывернется при ответе на сей вопрос.
— Догадался, матушка. Фёдор Яковлевич чревом маялся как-то. Ты закрылась с сыночком в подклёте... и поправился наш соколик. Понял я: не иначе барыня шептать умеет.
— Так это давно было дело, — едва не смеялась боярыня.
— А разум — всё помнит! — поднял указательный палец смерд.
— Ох и черть ты лукавый, — рассмеялась всё же хозяйка.
Митрий также расплылся в осторожной лыбе — дело двигалось по нужному шляху.
— Ты в кого это втрескался, змей конопатый?
— Есть одна краля прелестная.
— Наша?
— Не, она — холопка князей Милосельских.
— Которого точно? — насторожилась Марфа Лихая.
— У них поместья рядом стоят, матушка, — проявил недюжинную осведомлённость Батыршин, — считай, обчее всё: земля, кони, холопы.
— Где снюхался с ней?
— О прошлом годе на игрище, у речки Седуни гуляли.
— Хороша собой?
— Первая на всей земле раскрасавица.
Марфа Лихая усмехнулась, отошла к окну, покумекала немного, а затем обернулась к холопу, по-прежнему попирающему пол коленками.
— Звать как раскрасавицу?
— Лукерья Парамоновна Звонкая. То не прозвище. Фамилие у неё такое... чудное.