— Лукерья Звонкая...
Холопу почудилось, что глаза хозяйки вспыхнули на краткий миг зеленоватым огоньком. “Ей Богу, ворожея она”, — подумалось Митрию и разом захотелось перекреститься, но он вспомнил совет Силантия — при хозяйке знамением лучше не баловать.
— Добро, подсоблю тебе. Гостинчик тот захватил?
— Разумеется, Марфа Михайловна!
Митрий достал из кармана рябиновые бусы, засеменил коленями к окну и протянул ожерелье — барыня прибрала украшение.
— По гроб жизни буду обязан, матушка наша. Самый преданный пёс я ваш с Яков Данилычем — верь!
— Ступай коня собирать в дорогу, кобель. Да приоденься гоголем, с придворным боярином будешь речь держать, а не с девками миловаться на игрище.
Митька не стал вставать с колен, а уставился голубыми очами на рябиновые бусы в руках хозяйки.
— Перед отъездом зайди — заберёшь подарочек.
Конопатый холоп расцвёл личиком, как бутон мака в конце травня, вскочил с колен и вылетел из светёлки. Марфа Михайловна стала проворно перебирать рябиновые камни длинными и ловкими пальцами. Орлица-боярыня снова заводомётила зеленоватыми искрами из глаз... вышла из помещения и спустилась в подклёт.
Митрий Батыршин сильно терзался душой по дороге. Его хозяйка настрого повелела прибыть в Детинец до полудня, но Лукерья Звонкая, как правило, ходила по Грачёву рынку утром. Конопатый смерд решился на дерзость: попервой — любовь, потом — в Детинец. Когда Митрий Батыршин увидел перед собой белые стены царёва Дворца, то осознал приключение: размечтался о прелестях зазнобушки и невольно направил коня... к Красивой площади. Потом он припомнил строгие зелёные очи хозяйки, осенил себя знамением на разноцветные купола Собора и подумал: “А невольно ли я перепутал дорогу?”
Душа и разум Первопрестольного Града, его двуединая ипостась — Красивая площадь. Именно тут располагался Лобовой круг, где казнили государевых преступников. На Красивой площади испокон веков имелся торг, где вели дела пребойкие на язык купчишки. Царский Детинец стоял рядом, потому здесь завсегда несли службу многочисленные пикеты государевых стражников и ярыжек. Детинец окружал неглубокий ров. А ближе к белым стенам Дворца сверкали червлёные кафтаны стрелецких солдат стремянных полков. Белокафтанные рынды при рысьих шапках (даже в летнюю пору) — внутренняя стража, красные кафтаны — стражи наружные.
Конопатая рожа Батыршина давно примелькалась во Дворце, он не один год скакал с хозяином в сопровождении. Дюжий стрелецкий солдат признал холопа царёва кравчего и громко гаркнул указание: раскрыть небольшие врата, врезанные внутрь огромных дубовых ворот Детинца.
Справив дело, ухарь птицей полетел на Грачёв рынок. Митрий без пощады давал гнедому жеребцу шпор. Поначалу он закручинился духом: дело шло к послеобеденному сну, вскорости торг опустеет, чтобы потом снова ожить. Лукерья наверняка уже умотала на рыдване в княжеские владения, к Смоленскому тракту. Однако, когда Батыршин вязал гнедого к коновязной балке, то он вдруг припомнил лик хозяйки и дух его мигом воскрес. Торг сворачивался: народ разбредался на послеобеденный сон. В овощном ряду, к невероятному восторгу, Батыршин увидел кого искал: возле огурчиков тёрлась Лукерья Звонкая, одетая в золотисто-ореховый сарафан и белую косынку. С ней любезничал чернобородый торгаш — дело привычное, такая ладная бабочка кружила голову многим мужам: оженатым, холостым, купцам, смердам... Десницей крестьянка держала небольшую корзину, где лежал пук моркови, сверкающий рудожёлтыми плодами и зелёной ботвой. Батыршин дождался, когда зазноба отошьёт настырного купчишку и нагнал её в конце овощного ряда.
— Здравствуй, красавица! Угостишь морковочкой?
Часть 3. Глава 6. Рябиновые бусы
— Уф, Митька! Опять напужал, огуря́ла!
— Так и знал, что встречу тебя, сердцем чуял!
— Ты чего таким селезнем вырядился, — улыбнулась Лукерья, — на свадьбе гуляешь, ухарь?
— Мой хозяин — боярин придворный. В Детинце был… по делам.
— Гляди — преважная птица, — рассмеялась крестьянка, глядя на самодовольный лик сего петушка.
— Есть вести любопытные...
— Пора мне, Митрий.
— Погоди, Лушенька.
— В сон клонит, да и люди меня ожидают... у рыдвана нашенского.
— А мы чтось — не люди?
Батыршин произнёс эти слова с таки-и-и-им чувством, что Лукерья звонко расхохоталась.
— Ой, Митька, смешной ты. Сказывай: что за вести там?
— Царя давеча, — зашептал Батыршин, — удар прихватил. Должно скоро мы… без защитника нашей русской земли... станемся. Только цыц, девка! Молчок о таких событиях. Разумный да разумеет, кумекаешь?