— Занятный ты фрухт, Митрий Батыршин, — задумалась холопка. — Порою, что дворянин... языком мелешь.
— Я ить грамоту знаю, душенька, — похвастался смерд.
— Врёшь, пресноплюй.
— Богом клянусь, — осенил себя двумя перстами Батыршин.
— А где нахватался умения? — недоумевала крестьянка.
— Нянькой при барском сыне сидел... на учениях.
— Ох и жучка ты, Митрий, — покачала головой Лукерья, — мне тоже бы… не мешало б.
— А тебе к чему?
— Какая твоя забота, репей?
— Хошь... обучу тебя?
Холопка поджала сочные губы и стала с вниманием рассматривать русые вихри Батыршина, торчащие из-под шапки-четырёхклинки.
— Дело, Митрий. К послезавтрему… сможешь сюда подойтить, ась? Только утречком, до полудня. Про учение потолкуем.
— Челом расшибусь, Лушенька, — расцвёл маком Митька.
— Погоди-ка, а чего ты... про Царя молвил?
— Ударом свалился, должно — скоро помре, — зашептал Батыршин.
— Ой ли? Не свистишь ли ты, как обычно?
— Мне то сказывал, сам голова Дворцового приказа… боярин Глеб Куркин!
Вот с какими преважными человеками конопатый Митрий лясами точит, но его собеседница, кажется, думала сейчас о другом… Лукерья сызнова поигралась губками, вся такая насупилась, ой-ой-ой, пальцами потеребила зелёную ботву моркови.
— Не печалуйся, девонька. Возьми гостинец, это тебе.
Батыршин протянул холопке рябиновые бусы.
— Ах, Митька, не надо, — Лукерья отстранила ожерелье ладонью.
— Возьми, душенька. Ты погляди... прелесть какая.
— А эту прелесть, — ткнула она указательным пальцем себе на шею, — не зришь, слепец конопатый, ась? Это знашь чего? Дракони́т! Камень расчудесный, из волшебной водицы добытый охотниками. Один жирный купчишка на торгу тут... приметил таковское — рот до земли раззявил. Где, грит, сыскала сие украшение? Агромажных деньжищ стоит, от!
— А и вправду, кто тебе подарил… раконит сей?
— Сгинь, Варвара ты любопытная.
— Разумный завсегда разумеет, — задумался конопатый Митрий. — Кто окромя князей... такие дары в силах дееть?
— Не дуйся, вихрастый, — улыбнулась Лукерья, — к послезавтрему сюда подходи, про учение потолкуем. Ну, бывай, воробей.
Крестьянка по-приятельски подмигнула товарищу и поспешила к выходу с рынка.
— Одно украшение — славно, а два ожерелия — чудо! — крикнул на прощанье Батыршин.
“Какая она всё-таки… прелестница. Ладный стан, губки — вишенки спелые, глазища — омут они... с поволокою сладостной... черть бы меня побрал, а... За такую цыпочку и душу бы запродал лукавому, — тосковал Митька. — И нрав у неё добрый... весёлая девонька. Ругается, а совсем не обидно, языкатая ёра...”
Чаровница подошла к вороной кобыле, запряжённой в повозку, и погрузила в неё корзину. На пахучем сене уже разлёгся мужик и храпел. Рядом с ним сидела дебелая баба зрелого возраста.
— Больно долго ты бродишь, Лушка.
— У моркови — завсегда очередь, — зевнула красуня, прикрыв рот кулачком.
— Бусы... в овощном ряду прикупила? — усмехнулась баба.
— Какие такие бусы? — нахмурилась Лукерья.
— Эти самые... — дебелая тётушка извлекла из корзины украшение, унизанное рябиновыми камушками.
— Ой, тётка Анисья, — отобрала бусы молодушка, — да откель они... взялись тут? Сами что ль… в корзину запрыгнули?
— Ежели б сами забрались — тогда в придачу женишок бы… на шею запрыгнул, — усмехнулась баба и тоже стала укладывать дебелое тело на сено — почивать.
А Лукерья долго ещё стояла у рыдвана и всё перебирала пальцами рябиновые бусинки. Ныне голубка осталась без послеобеденного сна...
Митька Батыршин добрался до имения, когда солнце только стало клониться к закату. Дневная жара спала, в открытые окна хором полетел долгожданный ветерок. Батыршин, по-прежнему ряженый щёголем, встал у дверей уютной светёлки и начал держать речь перед хозяевами:
— С боярином Глебом Куркиным перемолвился, всё передал ему. Захворал, де, кормилец мой, Яков Данилович. Горло, вода студеная. Как и наказывала Марфа Михайловна.
— Добро, Митяй. Что в Детинце любопытного слышал... иль видел?
— Вести есть важные. Государя вчерась удар хватил. Валяется отец наш сичас на постелюшке — смертушка на пороге. Дай ты ему здоровия, святая Заступница.
Митрий хотел было перекреститься... да сразу раздумал чего-то. В этой угловой светёлке и иконы в углу не имелось. А супруги Лихие совсем ошалели от такой весточки. Видимо, шибко за кесаря растревожились.