Разноцвет в нынешнем году обернулся подлинной банькой: зной, палящее солнце, дождей почти не бывало. Вечерами жара спадала, но тогда жаркими становились младые телеса, сплетаясь в клубок; знойные шаловливые губы, рубиновые сосцы и светло-зелёные очи милахи...
Нынешний вечерок сложился по-особому. Лукерья накрыла стол в конюшне у сена — по традиции. Но сегодня она особенно постаралась порадовать любимого князя. Помимо привычных закусок на серебряной тарелке лежал фаршированный грибочками жаворонок в шафране, а в глубокой посудине томились кругляши сечённой моркови, замоченной особым способом — дебелая Анисья научила... Никита Васильевич сел, прислонившись хребтом к стогу сена, но на лавку, накрытую скатертью и заставленную снедью даже не взглянул. Лукерья присела рядышком, сдвинув брови.
— Чего насупилась? — полюбопытствовал любимый и сам сдвинул брови.
— Молви, Никитушка. Правда, что Царя... удар прихватил?
— Откуда тебе известно? — подивился молодой князь.
— Люд на Грачёвке шептался...
— Ну и народец у нас, — покачал головой грядущий кесарь.
— Дык это... правда еси?
— Правда...
— Тревожусь, милый. Ныне только отец твой... изводит меня, а как станешь ты Государем — вся знатная свора погрызёт меня в клочья...
Лукерья Звонкая — не самая великая дура крестьянского племени, святая то правдынька. Милосельский-младший внимательным взором побуравил золотисто-ореховый сарафан голубки и вдруг... он напрягся. Что-то не так… Никита Васильевич пошустрил глазищами ещё малость времени и, наконец-то, сообразил...
— Чего это?
— Бусы рябиновые.
— Откеля они у тебя?
— Взревновал, милый? — лукаво улыбнулась Лукерья.
— Говори, ну.
— Втрескался в меня как-тось холоп дворцового кравчего, Митька Батыршин. Пристал как репей, досаждает мне.
Глава Опричнины цепко схватил возлюбленную за плечо, словно он испугался, что из-за стога сена сейчас появятся вихрастые кудри... и некий ухарь-грабастик утащит его зазнобу на двор, швырнёт на резвого, как ветер буланка, вдарит по шпорам сапожищами и...
— В тебя втрескался холоп боярина Лихого... Якова Даниловича?
— Остынь, барин. Мне его терзания вовек не нужны. Моё сердечко ты захватил, сокол.
— Дай поглядеть, что за бусы, — ещё крепче сжал Лукерью за плечо несчастный ревнивец.
— Прибьёшь холопчика, милый мой княже? — схохмила бабонька. — Рожа его конопатая мне приелась. Караулит на Грачёвке и досаждает ухаживаниями.
— Сымай бусы, девка.
Барин находился далеко не в шутейном настроении. Его железные пальцы сдавили плечо сильнее. Ого... больно, княже. Крестьянка сняла с шеи первое украшение, оставшись только при драконитовом ожерелье. Князь прибрал рябиновые бусы, зыркнул по ядовито-красным камушкам собственного дара, и стал бегло перебирать пальцами гостинец холопа.
— Так это... дешёвка, — усмехнулся барин.
— Чудно́е украшение... прелестные бусинки. Свет от них что ли идёт едва тёпленький...
Никита Васильевич припрятал рябиновые бусы в карман чёрного кафтана. Его краса-дролюшка в непонимании уставилась на золотистые и брусничные позументы на груди возлюбленного.
— Имею великое множество дел... — покосился на морду каурого жеребца глава Опричнины. — Ноне в хоромах ночую. Важный разговор предстоит с отцом. Ты не тревожься, Лушка, твой вопрос мы закупорили. Будем с ним по государевым заботам... толочь языками.
Никита Васильевич встал, отряхнул чёрный кафтан и направился к выходу из конюшни. Опечаленная бабёнка услышала противный скрип петель — дроля захлопнул ворота. Каурый жеребец зашёлся протяжным ржанием, будто он страстно желал завернуть на прощание в спину: “Эх, ты, княже...”
Фаршированный грибочками жаворонок в шафране, томлённые в особом рассоле кругляши рудожёлтой моркови, орешки в меду, терпкое фряжское винцо, хрустящая зелень... — всё каурке под хвост.
Сокол-вран не прилетел в деревню и на другой день, на третий не заявился, всё летал по высоким заботам... Так и не успела баба сообщить дроле о своих подозрениях: в её чреве, кажись, зачались происходить некие копошения. Красные дни всё не наступали — верный признак того самого случая... От пожилых баб знакомая мудрость. Лукерья спросила у дебелой крестьянки Анисьи: как кличут дитя, нарождённое во грехе, вне брака? Аниська и поведала полюбовнице: кто подобрее сердцем, зовут такого ребёнка — байстрюк. Злых сердцем людишек завсегда больше на свете белом живёт. Они байстрюка какими только словами не назовут: выблядок, сукин сын, сучья дочь, курвёнок...