И за каждым из острых и обидных словечек мелькала тень матери: бляди, суки позорной, курвы похабной, грешницы и прелюбодейки.
А каждый отец такого выблядка — навроде князь...
Неравновесие, разлад, dominatio...
В уютной угловой светёлке царило оживление. Хозяйка стояла у окна, резво перебирая пальцами смарагдовое ожерелье. Хозяин уселся за дубовым стол и с беглостью развернул сложенный пергамент.
— Вслух читай, — велела Марфа Михайловна.
— “Яков Данилович, отчего затаился? Сам ударом слёг — времечко дорого. Своди со стремянными сотниками живее! Дело затянешь — не сидеть тебе первым вельможей в Боярском Совете, и мы пропадём, как воды попить. Торопись, боярин”.
Яков Данилович похрустел бумагой и снова побежал глазами по строчкам, перечитывая послание уже про себя.
— Дурачков празднуют. Овечками прикинулись. Царя удар хватил... и решили вернуться к изначальному замыслу, — заключила боярыня.
— С чего тогда порешить меня вздумали ранее?
— Государь, как здоровый был... взгрел по башке псину-Василия, — потрясла смарагдовым ожерельем Марфа Лихая.
— Скажи мне, милая, — задумался боярин, поглядывая на зелёные камушки. — Вот ты в церкву ходишь, знамение там творишь. Но без души всё, будто по принуждению. А в хоромах и вовсе себя этим деянием не утруждаешь. И в разговоре… никогда Бога не поминаешь.
Подклётная Царица с невозмутимостью смотрела на мужа.
— Это всё... через твои камни смарагдовые?
— Не тревожься, родимый, так и есть — ворожея твоя супружница. Житие на земле так устроено: белесое существует... но и тёмному место имеется. Равновесие, разумеешь?
Марфа Лихая отвернулась от супруга и стала зорко разглядывать окрестности поместья, что потянулись за плетённой изгородью: трава зелёная, холмы, вётлы, берёзы, вдалеке желтела колосьями нива...
— Фёдор, помнишь, животом маялся? Кишка лезла... Пошептала я — и поправился наш сынок.
— Помню, — покачал головой Яков Данилович.
— Только с даром аккуратнее обращаться надо. Ты в темнице сидел — подсобить я решила тебе. Пошептала подмогу — дело усугубила.
— Как с Милосельскими быть? Выполним просьбу их?
Марфа Лихая сузила красивые глаза, её длинные ресницы накрыли почти полностью вежды. Орлица-боярыня изучала пристальным взором неровные бугры холмов. За возвышенностями тянулся перелесок: вётлы с берёзами...
— Продолжаем шагать по нашему третьему шляху... Время записку служилым калякать — пора им с Милосельскими встретиться. Послание сей же час Митьке в руки давай и пущай поспешит его в схрон заложить. Стрелецкий солдатик с утра обнаружит послание, как и условились вы с тем сотником рыжебородым. Забыла его прозвание, подскажи.
— Колодин Никифор Кузьмич — вожак стремянных...
Цидулку сварганили резво, Яков Данилович дотошно всё объяснил конопатому холопу и услал его к посаду, к пустырю у Николиной церквы. Супружница предложила перебраться на повышение — в терем. Яков Лихой сел там на лавку и принялся с удовольствием хлебать студёный квас из огромной глиняной кружки. Супружница и в тереме встала у окна и снова стала изучать смарагдовыми глазами окрестности поместья, всё также перебирая пальцами своё украшение...
— Проскочил, кажись, конопатый благополучно... не дёрнули его, — тихим голосом произнесла подклётная Царица.
— Ась? — не расслышал супруг и снова потянулся губами к кружке.
— Со стрельцами управили мы — порядок. Пора, Яков Данилович, ладить тропку к Калгановым.
— Чего делаем, сердце моё? — вопросил муж, терзаемый жаждой.
— Задача особенная: раззадорить запиской Калгановых и встречу им предложить, на потайной разговор...
Яков Лихой поставил ополовиненную кружку на лавку, вздохнул и рукавом лазоревой рубахи утёр пот со лба — жарко, томление...
— На свидании задание такое будет: шино́рой-пронырой скользким обернуться, поведать им про милосельские козни и предложить татарам союз заключить.
— Намекнуть надо бы братьям в цидулке, — боярин прикрыл глаза и опёрся спиной о стену, — что встреча наша им нужна более, а не мне... Как-то словами надобно поиграться ловчее. Закавыка, душа моя...