Холопу воспоминание, служилым совещание...
В хозяйственной постройке вновь собрались десять стрелецких сотников. Ближе к вечеру их солдатик притащил цидулку от дворцового кравчего — имелось о чём лясами им позвонить... В углах всё также расположился всяческий служилый скарб: сумки-ташки, берендейки, зимние кафтаны, пищали стволами вверх, бердыши лежали плашмя... К стене прислонились ровно десять тростей. Вечерний сумрак злодеем пробрался в помещение через раскрытое окошко. Духотища стояла неимоверная, даже лёгкого ветерка не гуляло ноне по Стольному Граду — такая оказия. На стенах подрагивали тени от крупных служилых носов. Единый серебряный подсвечник стоял на одном из двух столов, семь фитильков подрагивали малыми огонёчками.
— Боярин Лихой... отмашку даёт по князьям. Что скажете, сотники? — покачал бумагой Никифор Колодин.
Речь стал держать Андрон Силантьев, высокий и худощавый воин, с крутежны́ми мышами-очами и с вытянутой клином чёрной бородой.
— А ну их к лешему... делишки эти боярские. Забот у нас мало, ась? Товарищи, вон, в крымский поход сбираются.
— Какие твои заботы, Андрон Питиримович? — заговорил сотник Селиверст Рубцов, спокойный и рассудительный муж. — Ребят раскидал в караулы и ладно. Стремянным полкам с татарвою не биться.
— Мы преимущества заслужили ратными подвигами! Нешто не так, товарищи-сотники? — разволновался суетной Силантьев.
Сослужилый народ стал гудеть голосами, но вот коренастый сотник с чёрной, как смоль бородой, вскинул десницу и вернул сегодняшний разговор куда следовало:
— Не дело, браты. Мы боярину обещанию дали. Никифор длань ему жал. А таперя — в кусты? Не по служилой чести́ так.
— Лихой Яков — земеля твой. От ты за него и убивайся, Тимоха, — махнул рукой Силантьев. — А нас нечева... на смуту склонять.
Снова раздался гомон — сотники разделились мнениями. Шум из постройки лихо рвался наружу и растекался по неподвижному знойному воздуху. Рыжебородый стрелец решил прикончить такое вече и резко вскинул вверх руку. Гомон сразу притих.
— А у тебя, сотник Силантьев, множество серебра что ли завелось? — захрипел вожак.
— Лишнего нету, — сразу как-то поник сотник-колючка.
Занятная картинка обозначилась: жемчуг на пристяжных воротах остался у двух сотников: Силантьев и Рубцов. Сестра Селиверста Рубцова — богатея купчины жинка. Он и сам втихую приторговывал через свояка (приказного подьячего). А у Андрона Силантьева сродственничков: кум, сват, да с кордона литовского — шурин-хват. Однако тоже — с камнями.
— Не забывайте... товарищи мои боевые, — продолжил речь вожак Колодин, — князья с гостинцем придут. Я не ведаю, как у Силантьева... а у меня после татарских фортелей ветер в мошне гуляет. Троих сыновей имею... и две девы на выданье. Я воин честной, за наше Отечество кровь лил. Ляхам не кланялся и татарву рубил пачками.
— Татарва и мстит нам... — невесело усмехнулся Рубцов. — Да у нас одинаковая история, Никифор Кузьмич, о чём разговор...
— О рублях кончили стрелять языками, давайте снова об Отчизне побала́каем, — горячился Колодин. — Отойдём в сторонку: бесерменская свора на Трон залезет. Вор подлый — маномахову шапку примерит. Дело то, ась? Либо воронёнок Никита с отцом одолеют их. И тогда Опричнина задерёт свои головы.
Вожак три раза постучал пальцем по записке.
— Припоминаете, что боярин Лихой сказывал?
— Кончаем разговор, Никифор Кузьмич, — отрезал Рубцов. — Зови в гости князей.
Стрелецкие глотки расшумелись в согласии.
— Цыцьте, товарищи-сотники, — захрипел Колодин. — Не гомоните лишнего — чужие ухи нам ни к чему.
— Подрежем их коли стребуется, Никифор Кузьмич, атаман ты наш разлюбезный, — схохмил смолянобородый сотник, земеля Лихого.
— Завтренько с утреца раннего накалякаю цидулку и Федьку зашлю до князей, — молвил Колодин. — Расходимся, покойной всем ночки.
Сотники потянулись к тростям с заострёнными наконечниками и с бахромой багряной расцветки. Стволы овивались золотисто-червлёной материей, в тон летним кафтанам служилых людей.
Часть 3. Глава 9. Цидулка лукавая
В подклётной палате суетился прежирным телом Фёдор Иванович Калганов. Он тщетно пытался вытянуть с палисандровой поверхности стола турецкий ятаган. Умаявшись и сдавшись, хозяин фукнул и присел на резной стул, утерев пот рукавом летнего кафтана. Не выходит ни пса вытянуть кинжальчик со стола. Вот так и медведь сыщет в глухом лесу плотно закупоренный бочонок мёда. Крутит и вертит его в руках, грызёт зубами дерево; воет от боли, наткнувшись клыками на железный обруч, перетянувший бочонок посередине; а медок достать не может зверюга, почему-то считающийся всемогучим зверем. Фёдор Иванович жирным телом расплылся на резном стуле, прикрыл глаза, впадая в дремоту; и стал сейчас напоминать огромного пышного борова, зарюхавшегося по самые ухи, в глубокую и уютную вонючую лужу, полную грязной воды, так приятно обволакивающей перёнковую шёрстку. Благода-а-а-ать, аж хрюкнуть желается от блаженства...