В палату спустился младший брат Еремей, он держал в руке бумагу, согнутую пополам.
— Фёдор Иванович, тебе письмо от Лихого боярина. Самсон сейчас молвил: вчерась его холоп прискакал и вручил послание. Смерд Лихого наказывал, мол: отдать лично в руки хозяину.
Боров очнулся от пресладостной дрёмы, восстал из грязной лужи...
— Ерёмка, слышь чегось. Ну-ка спробуй вытянуть со стола меч этот окаянный.
Младший брат передал пергамент в руку Калганова-старшего.
— Это не меч. Сие — турецкий кинжал, етаган.
— Бесерменская тыкалка, — негодовал Фёдор Иванович.
— У-у-ю-ю-ю, уф...
Еремей Калганов раздулся лицом, как перезревшая редька: жилы так напряглись, что вскоре должны были лопнуть. Сорочинское пшенцо, что на за́утрок с уютом забилось в живот младшего братца, готовилось свершить вылазку из нутра наружу. Еремей стал лукавить: он расслабил десницу и только делал вид, что пытается вытянуть ятаган...
— От какого ещё лихого боярина письмецо? От Ивана Ташкова что ль? — покрутил пергаментом Фёдор Иванович. — Он — окольничий, а не боярин. Боярское звание дадим ему, как Престол возьмём. Ташков Иван — наш человечек, преданный пёс.
— От Лихого Якова Даниловича это послание.
Фёдор Калганов подумал, что он ослышался. Худородный пень ему цидулку накалякал?
— От кого послание? Громче скажи!
— Лихой Яков Данилович, боярин.
— От кравчего? — удивился грядущий Государь. — Чего ему надо? Брось этот ножик, пёс с ним. На-ка, прочти.
Еремей с удовольствием оторвался от проклятого ятагана, забрал обратно письмо и стал разворачивать пергамент. Жилы десницы успели надорваться и ныли от боли.
— Небось... спешит выказать почтение свому Государю грядущему, выскочка худородный, — тешился Фёдор Калганов.
— “Достопочтенные братья Калгановы! — начал читать послание Еремей. — Спешу донести, что ваша схватка рискует кончиться...”
Калганов-младший прервал чтение и откашлялся.
— “Схватка... рискует кончиться... крахом для всей вашей фамилии. Извольте принять мою личность... немедля ни сколько, без отложения времени”. Подпись: “Лихой Яков Данилович, царёв кравчий”.
— Какая дерзкая рожа, одна-ако! — пробасил Калганов-старший.
— Кравчий знает чего-то, — потыкал пальцем в пергамент Еремей. — Намёк... про нашу борьбу с Милосельскими.
— Чего он знать может? — скривился в презрении глава Торгового приказа, но тут же осёкся, — а мож... и ведает он чего.
— Я зашлю гайдука до Матвея, дело? — вопросил младший братец.
— Крахом кончиться, хм-м, — озадачился Фёдор Калганов. — Шли гонца до Матвейки, дело!
Еремей утвердил бумагу на палисандровую поверхность стола, по соседству с турецким кинжалом, и вышел из подклётной палаты.
Матвей Калганов приехал довольно скоро, его братья едва успели отобедать. Все трое спустились в подклётную палату. Фёдор Иванович прихватил за компанию кружку взвара из молодого крыжовника. Глава Посольского приказа уселся на стул и принялся читать послание боярина Лихого. Братья сели напротив. Фёдор Калганов наполовину прикончил крыжовенный взвар и громко отрыгнул, напившись. Матвей Иванович с утра принимал посланника Шведской Короны: церемониал, латинская речь, битвы умов, дела европские... Глава Посольского приказа сморщил нос, учуяв крыжовенный дух, и принялся заново читать цидулку...
— Экось завернул кравчий: принять его личность... без отложения времени, — покрутил бумагой Матвей Калганов.
— Цену набивает, пенёк худородный, — покачал головой грядущий Государь всея Руси и нынешний глава Торгового приказа.
— А то мы шибко благородные по фамилии. Прадед наш Магомету молился, — уставился на турецкий ятаган средний брат. — Отец Иван при прошлом Царе возвысился. Вот и зашли в люди... без го́ду седмица.
— А всё не вчера возвысились, — спорил старший-Калганов. — Вот и на царствие заступит наша фамилия. Династия Калгановых!