Казалось, ветерок проник и в тесную камору подклёта. Рыжеватые локоны боярыни развивались, как стяги. Вода в лохани также премного бесилась бурунами.
— Темень, родная сестрица, недругам сломай ты взор. Пусть сойдут с ума на время... пусть несут похабный вздор, — велеречивым языком молвила боярыня и раскинула руки в стороны. — Длани небу подставляя, я прошу, Перун, тебя: пусть свершится водяная… делу нужная... игра.
Смарагдовое ожерелье в деснице чародеюшки ворожилось таким ярким зелёным светом, что даже паук поспешил вскарабкаться ввысь и прибиться телом к каменному потолку...
У плетённой изгороди, аккурат у того самого места, где стольник Лихой крушил когда-то персидской саблей забор, встали рядышком: сам хозяин поместья, ряженый смердом, и его холоп Митрий Батыршин.
— Яков Данилыч, — хохотнул вихрастый парень, — добрая же у тебя борода! Ты навроде: рязанский али воложанский мужичок.
Боярин одёрнул рукой тонкий зипун и заокал:
— Воложанский я есемь — Сидор мне имечко... Сам по себе жучок-мужичок. Тружусь-копошусь заботами ра-азнымя.
Митька громко загоготал: барин скоморошничал, потеха.
— Дыши ровно, Митяйка, — заговорил своим голосом Яков Лихой. — Кинжал захватил?
Батыршин похлопал себя по такому же тонкому зипуну на лёгком овечьем меху. Барин знал: зипун Митрия имел с левой стороны глубокий и плоский карман. Дождь усилился, тучи сплошной стеной заполонили небеса, сверкали молнии.
— Сейчас вдарит, Яков Данилыч. Эк стемнело в округе.
— Пущай льёт от души. Не то — неурожай будет...
— Твоя правда, хозяюшка наш любезный.
— Заливай землю, бей молниями, ну!
— Хозяин, мужики с деревни сказывали: как они в поля шли перед полуднем ныне, метнулись в лесок две тени крысиные от кустов.
— Недобрые это люди, — закричал в ухо смерду боярин, — недруги наши, так скажем. Сейчас мы от сих недругов... рванём с тобой к лесочку тому, о-о-н туда. Понял меня?
— Разумный да разумеет, Яков Данилович. Твои слова.
Сверху раздался сокрушительный пушечный грохот, яркие молнии вспыхнули одновременно в разных местах небес. На землю библейским потоком обрушился сплошною стеною сильнейший ливень. Яков Лихой захохотал и подставил воде ладони, раскинув руки.
— Доволен потопом, хозяин? — заорал Батыршин.
— Пора, Митяй! Поспешим!
Боярин и холоп с ловкостью взобрались на изгородь, перемахнули через неё, спрыгнули на мокрую землю, и рванули к тому самому лесу...
Три ярыги и два государевых стражника мокрыми гусями забились под крону могучего дуба. Ещё один ярыжка стоял у края леса, стражники держали за поводья коней, один из них наглаживал морду животному.
Дозорный прислонил ладони ко рту и заорал:
— Робята! Сюды ходи!
— Сам ходи, телеу́х! — огрызнулся один из ярыг. — Будем бегать до тебя всей компанией.
Дозорный подбежал к товарищам и заголосил:
— Только что к лесу две тени метнулись с хором, вон там, — махнул рукой бдительный соглядатай. — Недалече они ещё топают, догоним?
На толстом суке сосны сидел, нахохлившись, здоровенный чёрный ворон. Яркими рудожёлтыми глазёнками он смотрел на компанию ярыг у ствола. Подул такой сильный ветер, что на вершине соседней берёзы хрустнула ветка и полетела вниз. Сверкали вспышками молнии, рычал гром... гневались на людей эмпиреи. И вода низвергалась с небес, много воды, вселенский потоп зачался...
Оживилась засохшая твердь земли, готовая впитать в себя влагу, напиться от всей души живительными соками.
Слава тебе, Марфа Михайловна, за эту небесную беспогодицу!
Дождь добрался и до Дворца...
Постельничий Поклонский со свечой в левой руке стоял у резного окна Царской Палаты. На улице бушевали ветер и ливень.
— Благодарствуем тебе, Осподи, — шептал старик, — за влагу твою.
— Игорёшка... — раздался еле слышный сип. — Сюда иди.
Поклонский, как завороженный, любовался на стихию, не на хохму разыгравшуюся за слюдой окна. Долгожданный ливень уничтожил пыль, прогнал зной, дал земле влажности, а больным головам — свежести...
— Посте-е-льчий...
— Ась? — очнулся Поклонский, развернул стан и засеменил к койке.
Из-под шерстяного одеяла торчала маленькая голова Государя с редкими всклокоченными волосами и жидкой бородкой. Подбородок кесаря подрагивал тиком. Постельничий склонил спину у изголовья.