— Яшка Лихой... не объявлялся в Детинце?
— Не было ещё, всё хворает.
— Молодой...небось оклемался уже, — прошелестел сухим языком Государь. — Зашли до него гонца. Пущай проведает меня...
— Ни к чему это, батюшка милый, — скривился постельничий.
— Не кудахтай. Кличь ко мне Якова. Это приказ...
Кто в палатах скучает, а кого водой заливает...
У ствола дуба стояли четверо ярыг и двое государевых стражников. Последние держали коней, взволнованных бушующей непогодой.
— Не померещилось ли тебе... впотьмах то?
— Истинный Бог! — перекрестился один ярыжка. — Видел две тени!
— Потоп какой приключился, — поёжился другой ярыга. — Стоит ли торопиться следить за холопами?
— А ежели барин один из них?
— Будет тебе барин в такую непогоду из хором пеше выскакивать! Небось, мнёт он сичас титьки боярыни в опочивальне...
Бдительный ярыжка вжал голову в плечи. Ему под шиворот затекла струйка холодной воды сверху, должно с ветки скатилась. Служивый как пёс отряхнулся, и также к стволу прибился, спасаясь от ливня под кроной могучего дуба.
Ливень закончился столь же резво, как и начался. Земля-матушка от души напилась влаги и благоухала сейчас пара́ми, источала свежие запахи. От души настрадавшись засухой и пеклом последних дней, ныне твердь ожила телом... воспряла духом. В её нутре зашевелились живые потоки...
Братья Калгановы встречали важного гостя...
Яков Лихой, ряженый крестьянином, стоял в подклётной палате, держа в руках взмокшую шапку барловку. С его одежды и кожаных сапог на пол стекла маленькая лужица. Кравчий, смущаясь, топтался на месте. Во главе палисандрового стола сидел хозяин — Фёдор Иванович. По его левую руку находился младший брат — Еремей, по правую руку — глава Посольского приказа Матвей Калганов. Братья оделись, как и подобает одеваться боярам при встрече важного человека, и теперь они с явным недоумением глазели на крестьянский наряд гостя...
Волнуясь, Яков Данилович сбивчиво поведал хозяевам о кознях князей Милосельских и Митрополита. Кончив рассказ, он громко чихнул и немедленно попросил прощенья. Воложанский выскочка ещё на серёдке истории смекнул: как он и предполагал, братья давно знали о происках врагов. Матвей Калганов молчал, гостю нужно было что-то ответить.
Хозяин подклётной палаты заговорил первым:
— Занятную сказку поведал ты, царёв кравчий. Значит, дали наказ тебе лисиные морды... потравить Государя по их отмашке, — потерзал чёрную бороду Фёдор Иванович, — а сами: поганые слухи сеют по наши души? Какое коварство задумали, ась.
— Ты вот чего, мил человек... — разомкнул уста Матвей Калганов. — Сыми-ка бороду скоморошью, уважь хозяев. Разговор сурьёзный у нас, убери от лица этот веник.
Яков Данилович стал суетиться руками. Накладную бороду долго не получалось снять — крепкий узел тонкой верёвки за шеей гостя никак не желал развязаться. Матвей стрельнул глазами младшему брату. Тот встал со стула, помог кравчему снять с лица бороду, а потом вернулся на место. Визитёр уложил накладной веник внутрь мокрой шапки.
— А теперь скажи нам, Яков Данилович, — молвил средний брат. — С какой целью ты прибыл сюда? Чего добиваешься?
Гость совершил глубокий препочтительный поклон, обращённый сей миг исключительно хозяину дома. Разогнув хребет, он сказал:
— Тебе, Фёдор Иванович, скоро на царствие заступать... За то, что упредил вашу фамилию... про коварства ворогов, прошу ослобонить из темницы тестя мово, Михайлу Сидякина. Как Престол ты возьмёшь.
— Можно осилить такую милость, — покачал головой хозяин.
— И ещё просьбочка, Фёдор Иванович! Всю жизню я около кухни пчелою порхаю, не по душе мне сии старания. Как осилишь Трон: подари ты, за-ради Христа, Стрелецкое войско мне в руку! Ратные подвиги — то моя жажда!
— Куда ухватил, кравчий, — засмеялся Матвей Калганов, — всю жизню жратвой управлял, а таперя — полками распоряжаться вздумал?
— Я и сам... пресправный рубака, Матвей Иванович! Саблей ловко орудую.
— Пустая ты голова, несёшь околесицу. Одно дело — саблей махать, а другое — воинскую стратегию разуметь. Не смеши, кравчий. Над тобой даже кабанье рыло в стене потешается.
Яков Данилович обернулся к зверю, пренабожно перекрестился в великом трепете, а потом… сызнова громко чихнул и попросил простить его за такую дерзость.
— Будь ты уже здоровый, пустомеля. Македонский ты, Александер, — съязвил Матвей Иванович.