— Что молчит твой друзьяк, словечка совсем не скажет? Али тугой разумом он? — полюбопытствовал хозяин.
— Не здоровится, хвороба дерёт шибко глотку, — Митрий схватил ложку, зачерпнул ароматной густой похлёбки из горшка, тихонько подул на черпало, и зыркнул лукавыми очами на барина. — Не можно дружку моему... языком толочь.
Батыршин отправил черпало в рот — вкуснотища! Яков Данилович также взял деревянную ложку и полез в пыжащийся жаром горшок, за желанной порцией густого желтоватого варева.
— Где эт вчерась вы так поздно мотались, путники горемычные? — вопросил хозяин корчмы, резво мешая толокушкой некую жидкость в глубокой посудине.
— У девок срамных гостили, — ответил Батыршин.
— Тьфу, сатана блудливая! Жаниться пора тебе, Митрий, покуда от хвори поганой... стручок не отсох.
— На мой стручок не разевай свой роток.
— Страмец.
— Какой есть!
— Ох и блудёжник ты, Митрий.
— Я ить — молодой гусь!
— Молодой да зело срамной. Как баба безсоромная.
— А ты страмятиной боле не приторговывашь, Савва Кузьмич, ась? Мож разбудили бы какую шкурёху в подклёте? Ещё погулять желаю!
Яков Данилович затрясся в беззвучном хохоте и едва не выпустил изо рта наружу горячую жижу репника. Ряженый боярин таки проглотил густое варево и на его синем глазу блеснула слезинка.
— Всурьёз горланишь али шуткуешь? Серебра в достатке маешь?
— Шуткую, Савва Кузьмич. Наблядовался я ноне.
Дверь в помещение раскрылась и внутрь прошла парочка в тёмно-синих кафтанах — государевы ярыги. Один был короткого росточка, а другой наоборот — высокий увалень с жиденькой бородкой и жёсткими кисточками пшеничных усиков. Ярыжки протопали к стойке, где всё ещё суетился с толокушкой в руке хозяин постоялого двора.
— Савва Кузьмич, ерохвост ты никчёмный, кро́потник трухлявый, — разгорланился низкий ярыга. — Живо гони молока государевым людям. А конопляной каши не делал аще?
— Здравствуй, мил человек, — развязно поприветствовал хозяина другой ярыга, каланча нескладная.
Савва Кузьмич заворчал что-то про конопляную кашицу и ушёл в погребец. Сослуживые прошли к столу и от нечего делать уставились на конопатого парня и его седобородого спутника. Высокий ярыга снял с головы тёмно-синюю шапку-колпак, провёл пятернёй по плешивым волосам, откашлялся... и стал буравить взором ряженого дворянина. Боярин почуял этот внимательный догляд и глазами наказал спутнику: время ехать, клади ложку. Митрий отправил в рот последнюю порцию густой жижатины, самую вкусную; и в этот миг, долговязый ярыга встал с табурета и подошёл почти вплотную к ряженому царёву кравчему.
— Рожа твоя мне знакомая, — потыкал пальцем служивый. — Ты не гостил ли у нас намедни в сыскном остроге, ась, васильковые очи?
Поворо-о-отец...
— Чего примолк, дура? Не гостил, говорю, у нас в остроге намедни?
— Окстись, милый ярыга! — затрещал Митрий Батыршин. — Какой острог ищо? Не бывал он в остроге. А молчит рыбой, потому как горлом хворает, воды студёной испил.
Яков Лихой заклокотал горлом в подтверждении слов спутника.
— Тебя, балаболка, не спрашивали покуда.
— Да как он ответит тебе, человек государев? Булькает горлом, аки щука скользкая.
В корчму вернулся хозяюшка. Он поставил на стол ярыгам: кувшин молока, кружки и добрый ломоть ржаного хлеба. Низкий ярыжка руками разломил чернушку на две ровные половины — опытный делец. Высокий обернулся к товарищу и обеспокоился за свою долю:
— Весь хлеб не сожри!
Яков Данилович с невероятной беглостью вытащил из кармана полтину серебром и двинул её по деревянной поверхности в сторону холопа. Митрий прибрал монету в ладонь.
— Ей Богу: видел тебя я в остроге намедни, — снова обернул голову к ряженому дворянину долговязый репей в тёмно-синем кафтане. — Это не ты с друзьяками, в кабаке, что у Николиной церкви, проломили башку поповскому сыну?
Боярин Лихой в отрицании помотал головой, а сам подумал: “Гулял бы я в том кабаке — я бы скорее тебе проломил чердак”.
— Брешешь, собака! Гостил ты у нас. Очи твои васильковые запали мне в разум, — ярыга погрозил пальцем. — Не брехай мне, тарты́га!
Вот же поганый комар!
— Оставь нас, ярыга любезный, — подал голос Митька. — Не гостили мы в темнице вашенской, спаси Бог от таковской удачи. Ни намедни, ни давеча.