— Здравствуй, бабушка. Я в гости... примешь?
— Ждала гостыньку... проходи. Чего желашь?
Лукерья Звонкая жидкими ногами добралась до веретена, припала на колени, сорвала косынку, и жалостно молвила:
— Чародейка любезная... помоги плод из нутра... вытравить.
Грешница-ду́рка обхватила ладонями щёки, светло-зелёные глаза увлажнились. Ведунья оставила в покое веретено.
— Ну-ка, присядь. Он туда, на табурет у стола.
Лукерья исполнила наказ. Колдунья приковыляла к гузыне и левой ладонью стала водить круги по её животу... Потом она замерла, плотнее прижав руку к чреву пригожей урюпы.
— Срок аще махонький. Почто плод потравить желаешь, горемыка? Сильничал кто? Барин, небось?
— Не по себе я, — залопотала Лукерья, — шапку примерила.
Чародейка вдруг вцепилась пальцами в голову плаксы, взъерошив светло-пшеничные пряди волос красавицы. Молодая баба вздрогнула от неожиданности, дыхание перехватило от колдовства колкой бабуси. На язык колкой… и на пальцы.
— От любимого человека дитя сгубить вздумала, беспутная дура?
— Я не нужна ему боле. Наигрался... и позабыл разлюбезную. Я есмь — не ровня ему...
Чародейка оставила в покое голову молодки. Ей всё стало ясно. Тут нужна была строгость, напор. Окатить ду́рку резкими словами, как водой студёной из кадки.
— Напридумывала всё! Башку себе забила сказками и развела тут... мокрую катавасию. Глуподырка лохнявая!
— Ба-бабулечка... ты чего лаишься?
— Вон пошла, безсоромная ло́ха! — рявкнула басалайка.
Лукерья в страхе поднялась с табурета и стала пятится к выходу.
— Шевелись, белебеня! Мысли дурные оставь и живи себе, — орала престарелая колотовка, — порхай по свету белому бабочкой!
Страдалица пеше подрапала до земель Милосельских: через луга и перелески, сквозь кусты, тропками, мимоходом извилистых трактов... В голове копошились поганые мысли, в глазах зрели слёзы. Горемычница частенько размазывала солёную водицу рукавом сарафана по бледным щекам. К полуночи вышла к знакомому озерцу. Та самая деревушка, где она проживала последний год, находилась совсем недалече... Бедолага присела Алёнушкой на бережку, сняла лапти, размотала онучи. Ступни, притомленные тяжким переходом, погрузила в тёплую воду...
За ладной бабочкой из кустов наблюдали две пары глаз.
— Идём, Андрюшка. В ночное пришли, а не на деву тут любоваться, — зашептал первый холоп, зрелый годами дядька.
— Погоди, дядь Ефрем. Я дождуся. Чую: разоблачится сичас Лушка и в воду нырнёт искупаться.
— Охота тебе, Андрейка, на хозяйскую полюбовницу любоваться. Прознает Никита Васильевич, за рёбры подвесит на Опричном дворе.
— Зело красивая деваха! Я ить... полюбоваться токмо жалаю, а не сильничать её собираюсь.
Эх, младость шалопутная! Крестьянин Ефрем улёгся на траву. Ухарь Андрейка замер в кустах соглядатаем. Лукерья Звонкая накрыла белой косынкой лапти, встала с землицы и всколыхнула правой ступнёй гладь воды. Вдалеке закричали чайки пронзительными голосами.
— Вот оно! Зачинается, — зашептал молодой буслай.
Светло-пшеничные пряди рассыпались валами по хребту. Лукерья пальцами от груди до ножек провела по золотисто-ореховому сарафану. Вот, де, какая я ладная бабонька... Красавица пошла в сторону зарослей камыша, задрав подол, погрузив ноги в воду выше ладыг, и забурилась в камышовые дебри.
Андрейка обеспокоился:
— Э, милаха! А разоблачаться? В сарафане станешь купаться?
— Чегой ты бормочешь? — молвил Ефрем, не раскрывая очей.
Лукерья Звонкая обозначилась: она взобралась на широкий ствол поваленного в воду дерева. Ловя равновесие вытянутыми руками, баба медленно пошла по стволу.
— Матерь Божия! — опешил Андрейка. — Там ить... омут. Егдась то случилось? О позапрошлом годе... навроде. Хмельной Васюта потоп тут. Дядь Ефре-ем!
— Ась?
— Она топиться надумала!
— Не свисти, — приподнялся с травы мужик.
Раздался всплеск. Лукерья в своём нарядном золотисто-ореховом сарафане ушла под воду. Молодой холоп засверкал пятками, побежав к берегу. Он заскочил в озеро, как дурной молодой пёс, и поплыл к стволу поваленного дерева.
— Тяни её, окаянную дуру! — завопил дядька Ефрем.
На лугу паслись лошади, лениво размахивая хвостами... На тёмно-фиалковом полотне небес разместился полумесяц, рядом подрагивали неярким свечением три звезды. Половина крестьян, расстелив зипуны и тулупы, спала сладкими снами, подложив под головы шапки и кушаки. Другие холопы сидели у костра. У самого огня сидела Лукерья с мокрыми волосами, накрытая зипуном на бараньем меху. Её губы подрагивали, она немигающим взором уставилась на жарник.