— Почто меня вытянули. Уже бы на дне упокоилась... Утопленницей бы зажила, али русалкой...
— Упокойся ты уже тута — у огня нашенского, — спокойным басом молвил дюжий крестьянин. — Согрей душу.
Высокий крестьянин с квадратной русой бородой подошёл к ней и протянул несостоявшейся утопленнице кружку.
— Испей, Лушенька. Согрей нутро малость.
Бедолажка взяла питьё и прислонила кружку к носу: крыжовенный взвар, разбавленный ситной бражкой... тёпленький... вкусно.
Яков Данилович последние дни также будто бражки сладковатой напился. До визита к Калгановым в хоромах торчал бирюком, любился с женой, терзался думками. Скажи кому во Дворце — на смех поднимут. Худородный карасик, управитель жратвы Яшка Лихой, сын Данилы... на третий шлях задумал сходить. Боярин принялся терзаться сомнениями: супружница втянула его в шальное предприятие. Толмач того трактата, про стратегии и методы, языкатый разумник, называл эту затею — удел храбрецов избранных. Мол: первое дело воеводы — не трусить, вступить в сражение, а потом — разберёмся. Лихого смущали два наших дружка, что завсегда парочкой ходят, буслаи и ветрогоны: авось да небось...
Вернувшись в хоромы, Яков Данилович ознакомился с цидулкой от стрелецких союзников: князья приезжали, порядок, дело закрутилось... Далее в поместье прискакал дворцовый подьячий и на словах передал: “Государь твою личность видеть желает, Яков Данилович”. Лихой стал собираться в дорогу. Рана на левой руке затянулась, остался лишь шрам — красота мущинская. Марфа Михайловна почти силой заставила мужа хотя бы вкратце поведать об итогах прогулки до Калгановых.
— Всё слава Господу. Договорились в Детинце связь держать через схрон потайной.
— Предложение по сотникам принял?
— Сказал: обдумаем.
— Ничего, Яшенька. Покочевряжится и отпишет тебе.
— На коленочки велел бухнуться... аспид. До самого пола хребет гнуть заставил. Не Фёдор Косой, а именно — Жеребец. Видать, матушка, до сих пор по тебе сохнет.
— Ах вот какая муха покусала царёва кравчего, — улыбнулась жена.
— Добро, Матвейка Иванович. Должон будешь мне... — сузил глаза боярин. — А я, матушка, засиделся в норе нашенской. Желаю встряхнуть положение. По дороге в Детинец... в Сыскной приказ заеду, к Василию Юрьевичу.
— Зачем? — переполошилась супружница.
— Ты мне... ultimum punktum не говоришь. Ну и я тебе не скажу для чего к старому лису заеду.
— Яков Данилович, не шали. Мы не в салки играем.
— Вот именно, Марфа Михайловна, именно! Нешутейное дело у нас закрутилось. А ты меня, будто пса, на привязи держишь.
— Не лютуй, кречет мой. Прости если виноватая. Скоро узнаешь. Не наруби дров только ныне, умоляю тебя...
В просторную горницу главы Сыскного приказа вошёл подьячий и сообщил первому сыскарю Руси весточку: по его душу прибыл боярин и кравчий Яков Данилович Лихой, желает видеться. Князь взволновался до такой степени, что встретил гостя не по чину — стоя и согнув спину. А царёв кравчий до такой степени обнаглел, что ни здравия не пожелал знатному князю, не перекрестился на икону, шапки с головы не сдёрнул, хаба́льник, а сразу попёр в атаку:
— Намедни нападение было на мою личность...
— Где преступление случилось? — разволновался глава Сыскного приказа. — Говори, розыск мигом свершим.
— Нешто не ведаешь, Василий Юрьевич?
— За всем не уследишь, Яков Данилович. За сутки не менее десятка злодеяний случается в первопрестольном: убийства, грабежи, разбои и прочие хулиганства. Однакось... служба наша в том заключается... ежели кто...гм, кое-где у нас товой... по совести жить не желает...
— Василий Юрьевич! — перебил князя худородный, но зело дерзкий дворянин. — Калгановы Трон осилят: забвение меня ждёт... али ещё чего хуже. Матвей Иванович имя моё жгучей страстию ненавидит. История личная, знаешь поди? Я предложение ваше принял не только за-ради блага Отечества, как на исповеди тебе говорю. За шкуру боязно... Ещё на меня случатся какие внезапные... нападения: в ноги Царю кинусь и всё расскажу ему. Жив он покуда. Государь меня кстати позвал ныне к себе на аудиенцию. Я со хвори не оправился, а волю кесаря — выполняй, не смей мухоблудить. Верно я молвлю, Василий Юрьевич?
— Твоя правда… Яков Данилович.
— К вечеру холопа к тебе зашлю, князь. Пропишу о чём разговор был с кесарем. Пока сам нахожусь в неведении. Почти седмицу не был в Детинце. Всё рану... зализывал. Бывай, Василий Юрьевич.