Во Дворце Якова Лихого на пути к Царской Палате перехватил Глеб Куркин. Он с какой-то особенной теплотой поздоровался с кравчим и с загадочной физиономией отвёл его в укромное место — на уединённый разговор по душам. Яков Данилович припомнил малиновый кафтан во время погрома на кухне, когда зарест случился, и маненько напрягся. Он по-прежнему подозревал главу Дворцового приказа в кознях супротив своей личности... в сговоре с подлыми князьями.
— Повиниться желаю перед тобой, Яков Данилович... Прости ты меня, Христа ради.
“Вот так, сам заговорил!” — подивился кравчий.
— До прощёного воскресения долго ещё денёчков. Больно рано ты прощения требуешь, Глеб Ростиславович.
— Скажу вот как, любезный друг Яков. Повиниться мне есть за что пред тобою. Как ты объявился во Дворце грибом скороспелым... я, как и многие, нос воротил. Выскочка, мол, худородный. Однако со временем понял я, что ты, Яков Данилович, зело дворянин достойный. И трудиться на благо Царя мне с тобою завсегда было... в удовольствие. Дай Господь счастия: тебе, супруге твоей и детям вашим.
Яков Лихой слушал речи собеседника, смотрел в его ясные голубые глаза и как-то мигом сообразил: к подлости, что случилась на кухне, Глеб Куркин отношения не имеет.
— Да ты чего это, Глебушка, друг? Как будто со мною прощаешься? Стряслось худое? Не тревожь меня лишнего, сказывай, Христом умоляю.
— Был в Детинце с визитом Фёдор Калганов. Царь наш... грядущий. Я с ним полупоклоном поздоровался, а он, пёс косорылый, потребовал от меня глубокого... самого нижайшего. Не смог я. Честь дворянская не дозволила... хребет перед ним согнуть.
— Я понял тебя... Глеб Ростиславович, — резво зашевелил мозгой царёв кравчий. — Послушай, что я скажу тебе...
Яков Лихой оглянулся — поблизости никого не имелось.
— Не торопись в косом Фёдоре... Государя грядущего видеть. Понял меня?
— Уж по мне... так пусть Царём Милосельский Никита станет, чем вор Федька, бобыня буня́вая...
— Скажи, Глебушка, друг... Если случиться тебе щитом стать на пути к Трону... косоглазого вора. Готов ли ты груди не жалеть... в благородном сём деле?
— А ты... — перешёл на шёпот Куркин, — на чьей стороне ныне, Яков Данилович?
— На стороне добра. И тебя приглашаю... к участию.
Кравчий Лихой протянул собеседнику десницу. Глава Дворцового приказа недолго раздумывал, и бояре крепко пожали руки.
В Боярском Совете сидела цельная туча важных вельмож, главы и управители почти всех приказов Отчизны. Однако, когда благородный воин выходит на третий шлях — распыляться ему ни к чему. Лучше взять меньше — да проку чтоб больше. Яков Лихой ныне заполучил в союзники самого важного для себя вельможу — управителя дворцовых дел Глеба Куркина, невероятная удача...
Когда Яков Данилович подходил ко входу в Царскую Палату, то мимо него, насупив носы, проплыли две важные гусыни в окружении дворцовых девок: Царица Глафира и супружница Фёдора Калганова боярыня Авдотья — дочь Государя. Они явились проведать мужа и отца, но тот передал постельничему, чтобы они сходили проведать лешего.
Острия посольских топориков в руках рынд сверкали ныне как-то особенно ярко, постреливали в глаза серебристыми огоньками... Рысьи шапки утвердились на их головах скоморошьими колпаками, бубенцов не хватало только. Хмурые непроницаемые лики псов-ке́рберов.
Почему-то разволновался Яков Данилович, разсумятился...
Царёва нянька Игорь Поклонский долго увещевал кравчего, чтобы не тревожил Царя лишними заботами при разговоре. Постельничий так утомил Лихого, что он осмелился на дерзость — перебил старую клушу резким голосом:
— Я понял тебя, Игорь Андреевич.
Поклонский ухватил царёва кравчего за рукав кафтана и зашептал напоследок:
— Извини старика, Яков Данилович. Последнее молвлю... Он к тебе, сам разумеешь, не глупый ты... как к сынку, — всхлипнул постельничий, — прости, Яша. Ходи...
У Лихого защемило сердце, когда он встал у изголовья койки. Яков Данилович припомнил первый визит к самодержцу: юный опричник, от волнения голова закружилась, здоровый Царь показывает живому ещё князю Милосельскому кулачину, отряжает в подмогу сердечным делам худородного визитёра свата. А потом: свадебка, золотишка в достатке, поместье за Даниловой слободой, боярское звание...
— Пришёл, Яша... Подь ближе.
Кравчий сделал шаг вперёд и припал на колени. Боярин подметил: ореховые глаза Государя покрылись мутноватой плёнкой, будто вязкая зелёная тина заволокла озеро, которое ещё недавно сверкало небесной гладью; лицо ссохлось столь сильно, что, казалось, скулы вот-вот порвут дряблую морщинистую кожу...