— Что хворь твоя, Яша? Поправился?
— Слава Богу, отец родный, — ответил Лихой и вдруг почуял: кожа на его левом предплечье, где имелся свежий шрам... натянулась сейчас, что тетива лука.
— Молодой ищо... организмы не сгнили, как у меня.
— Во сне тебя видел намедни... великий Царь, — васильковые очи боярина увлажнились. — Будто в шахматы мы играем, как прежде...
— Сны — добрая штука, Яшка. Видел и я давеча сновидение. Место райское: зелень кругом, птицы поют, заливаются... Благость, покой там. Сердцу услада. Устал я, устал шибко... — кесарь прикрыл мутные глаза. — Дрянью меня поют кислой. Взвар, де, целебный... Ерунда сие, суебесие... Ты тут, Яков Днилыч?
— Здесь, — прошептал кравчий, почуяв, как пересох его язык.
— Знаю... отвар есть волшебный. Выпьешь — приходит покойствие. Снова сон тот хочу наблюдать: зелень, солнышко, пташечки. Слышишь, первый стольник мой... Раздобудь мне отвар тот, ась?
— Го-государь? — опешил кравчий. — Чего требуешь от меня...
Властитель раскрыл мутные очи. Яков Лихой отчётливо приметил, как на мгновение в ореховых глазах разверзлась зеленоватая тина... Из раскрытого окна пахнуло свежестью, в палате стемнело.
— Поросёнок ты ещё, Яшка... перёнковый. А зверем желаешь стать, ась, воложанин?
Больные глаза самодержца снова покрылись мутной поволокой. Он зашамкал тонкими губами, тихо всхрапнул и сомкнул ресницы. За окном вспыхнула молния, рявкнул гром, с небес косыми нитями полилась вода. “Это всего лишь дождь...” — шепнул в ухо кто-то лукавый. Боярин Лихой вздрогнул. Ему показалось, что в этот миг Господин отдал Господу душу.
Выйти отсюда, уходить; живее, быстрее. Citius*…
*(лат.) — быстрее
Часть 4. Калинов мост. Глава 1. Телеса дугой
Келья головы Опричного войска — не самый верх скромности, будто в подтверждении размытого статуса войска: вроде и монашеский Орден, а вроде... и не совсем. Обставлено помещение с изыском: золоченные подсвечники, резные золотом стулья, стол палисандровый. На одной из стен разместилось полотнище с ликом Спасителя. Холст рассматривал глава Боярского Совета — Михаил Фёдорович Романовский.
— Достойное полотно, — перекрестился старик, а потом обернулся к сидящему за столом хозяину кельи. — Наместник тверской положил тебе бумагу на стол о мятеже новгородском, Никита Васильевич?
— Положил.
— Отчего бездействуешь, головной опричник?
— Царского указа нет, Михаил Фёдорович.
— Будет.
— Когда будет — тогда и поговорим сызнова.
Старик Романовский подёргал подбородком.
— Государь болен. Не совестно тебе, князь, торчать на своём Дворе, как таракану при печке?
— Вовсе не совестно, Михаил Фёдорович. Потому как: государевы законы не нарушаю, дела государевы — не попираю.
— Боярский Совет ноне... дела государевы управляет, князь. Бумага о крамоле есть у тебя. Повелеваю от имени царского Собрания — идти в новгородский поход!
— Опричнина — святой монашеский Орден, личный отряд Государя. Он — игумен. От него только и ожидаем указания. Боярский Совет мне — не указ. Тем паче — на словах, хоть бы и от самого... главы Собрания.
— К завтрему мы собираемся. Царь хворает, а государевы заботы не станут ждать пока самодержец поправится. Ожидаем тебя и отца в гости. Милости просим, князья любезные.
— Нешто мы с отцом провороним заседание Совета Боярского.
Романовский поспешно вышел из кельи. Глава Опричнины отразил первую атаку неприятеля: лёгкую, наскоком, на развед боем схожую...
Опричный Двор стоял недалече от земель Симеонова монастыря — резиденции Всероссийского Митрополита. Последние дни шли дожди: зелень благоухала, липовые ароматы, сладостный дух чубушника, пташки чирикали, твари трелями заливались-трещали в траве. Митрополит и Василий Милосельский, опираясь о посохи, брели по аллее обители.
— Загнул худородный историю. Через что его Матвей Калганов не привечает, знаешь поди? — полюбопытствовал Святейший.
— Покойный Иван Фёдорович засылал сватов к Михайле Сидякину, желал Матвея на Марфе женить. Баба — с гонором кралюшка. Видал её в церкве на Пасху: она и ноне собою красавица, хоть и принесла уже Якову отпрысков троицу. А девкой была — совсем ягодка, по ней многие сохли. Сватались и Галицыны, и Белозерский Степан сына Андрея желал оженить на пыне... Ещё несколько достойных фамилий обивали сватами пороги — всем отказала строптивая.