— Чем же её пленил пенёк худородный?
— Должно сам пошептал приворот ведьме, — ухмыльнулся князь.
— Не бросайся словами, Василий Юрьевич, — нахмурился владыка, — в святой обители находишься. Ежели не шутейно ты молвишь.
— Ворожея она — истинный Бог. Василиса Шереметина возила к ней с год назад хворого сына Бориску. Парнишка потом на поправку пошёл.
— Выходит: охмурила ведьма Матвея Калганова? Раз он по ней до сих пор сохнет...
— Может и так, Святейший. А у меня на уме всё наша ведьма торчит. Когда уже... отделаем её?
— Не скачи поперёд событий, Василий Юрьевич. С полюбовницей Никиты успеем вопрос закрыть. Ныне важнее дела есть.
Владыка и сыскной князь дошли до монастырского цветника. Вдоль клумб, согнув хребты, трудилось двое монахов. Приметив Митрополита, они согнулись ещё ниже, а потом распрямились в ожидании указаний. Владыка помахал ладонью — прочь. Чернецы беспрекословно исполнили волю Святейшего. Раздались резкие птичьи выкрики.
— Чуешь, отец Милосельский?
— Павлин?
— Верно, боярин.
Заморская птица крикнула ещё пару раз.
— Он там стоит, — ткнул посохом Митрополит Всероссийский. — Задание тебе, княже: давай мне клюку свою и спробуй пройти по тропке, мимо павы сего.
Василий Милосельский в недоумении подёргал чёрными бровями, передал посох владыке, и потопал по тропинке. Вскоре он увидел чудную птицу с длинной шеей синего цвета и причудливым хохолком на головке. Князь с опаской поглядел на мощные ноги заморской курицы и намерился пройти мимо. Павлин распушил огромный зеленоватый хвост и вперился в благородного князя дерзким взором: куда прёшь, мол. Глава Сыскного приказа в растерянности застыл на месте... Он потоптался ногами ещё малость времени, развернул стан и вернулся к Митрополиту.
— Ну как, княже сыскной? — усмехнулся владыка и вернул посох в руку Василию Милосельскому.
— Экой преважный страж, — качнул головой боярин.
— На Боярском Совете, — поучал Митрополит, — обернитесь с сыном такими же павлинами. Положение — к верху дном опрокидывайте. Мол: не мы себя ведём, как отроки сущеглупые, а вы белены выкушали, бояре любезные.
— Нелегка задача, — вздохнул Василий Милосельский.
— Сейчас нелегка, соглашусь. Малость терпения, княже.
Собеседники продолжили прогулку, тревожа наконечниками своих посохов монастырскую землю. Князь учуял благородным носом тонкий и слегка терпковатый аромат плодов оливкового древа. Мир вашим носам. Белое виноградное винцо, благовония, оливковое масло. Лепестки розы, фиалковый и калганный корни, мускат, лимоны, гвоздика... Одним миром мазаны, одной верой повязаны, как полоняне во вражьем обозе; одной истиной одурманены, все чисты перед Господом, как в день нарождения, но некоторые... самые непорочные.
— Малость терпения, княже. Трон заберёшь — всё переменится. Был твой Никита Васильевич: благородный боярчик, наипервейшая знать на Руси, а станет — помазанником. Сейчас он: волокитчик, колупай, баляба. После — Господин. Всё ваше — моё! Последнюю рубаху сыми, а мне отдай. Сейчас — канительщик. Чуть погодя — мудрец. Хозяин своих неразумных холопий, хозяин земель русских! Знаешь, как прошлый Царь язычников из пермской земли на правёж ставил?
— Напомни, Святейший.
— Заслал грамоту: собрать десять возов кедрового дерева и резво пригнать их к Стольному Граду. Сразумел?
— Нет.
— На растёт в пермской земле кедрового дерева, княже сыскной, — усмехнулся Митрополит. — Да только воля кесаря — закон. На правёж он поставил язычников: двенадцать тысяч рублей взыскания.
— Самодурство сие деяние то, — хохотнул Василий Милосельский, — вседозволенность.
— У себя в Сыскном приказе будешь бросаться такими словечками. Правёж пермякам — воля помазанника. Воистину!
— Воля Царя — непреложный закон, — согласился князь.
По ногам батогами да по жопе плетями. Заходи на правёж. Скулёж, гундёж и прочий пердёж. Не поможет никто ж. На правёж своими ногами идёшь, обратно на телеге ползёшь: обездвиженный, изувеченный, злой...
В деревушке князей, распушив хвост и собравшись духом, крался к опечаленной Лукерье моложавый крестьянин Евсей Дёмин. Баба сидела на земле, прислонившись хребтом к поленнице. Петушок остановился у дровяника, сглотнул слюну, и вдруг упал на колени. Пригожая крестьянка с равнодушием взглянула на сутулые плечи и золотистые конопушки. К зазнобе заморским петушком крался, а увидел бабу... псом заскулил:
— Лушенька, скоро Ивана Купалы ночка. Пойдёшь к речке на игрище, наши сбираются потихоньку? Сестра Парашка про тебя спрашивала.