— Оспод... прост. Не ведают...
За народной расправой с невозмутимостью наблюдали стрелецкие солдаты и опричники в цепи. На вершине Красного крыльца стояли на коленях простоволосые князья Милосельские в окружении червлёных кафтанов. Рядом застыли истуканами остальные вельможи из Боярского Совета. Казнь братьев Калгановых ввергла их в горестное оцепенение. Андрей Белозерский стянул с головы высокую горлатную шапку. Господи, самим бы уцелеть в этом водовороте страстей человеческих. Жиробас Белозерский вспахал дрожащими пальцами мокрые волосья. Слава Богу, он не трапезничал накануне кровавых событий, вспомнил, чревоугодник, наказы покойного Государя. Иначе непременно бы в штаны навалил кучу зловонную. Страх человеческий. Спаси и сохрани, Боже правый. Окаянец Иван Ташков впал в прострацию... Кого теперь Царём кричать? Чего они, чернотень окаянная, натворили? Прутов на все ваши задницы подлые не сыщешь. Всех запороть до кровавых ошмётков. Весь посадский народец на правёж поставить потом! Может, Андрея Петровича Толстова кесарем крикнуть?
Ташков дёрнул за рукав кафтана боярина Шереметина.
— Степан Михайлович, — зашептал Иван Ташков, — Фёдор Иваныч скончался. Калгановский корень посадские окаёмы прикончили. Страсти какие ужасные. Давай тогда Андрея Толстова Царём кричать?
— Уймись, Ташков. Самим бы животы целыми унести ноне.
— А избрание Государя... как же?
— Смолкни, дурак.
Через ворота Детинца посадские мужики за оглобли приволокли на двор телегу, погрузили туда обезображенные трупы братьев Калгановых. Сонмище черни напилось воровской крови. Свершилось возмездие. Буря народного гнева сошла на нет, тёмная стихия успокоилась, валы более не бились в корпус судна чумными захватчиками. Некоторые ремесленники потянулись к воротам. Какие-то ловкачи притащили сюда кувшины вина из разграбленной лавки. Началась попойка.
— Мотайте на ус, знатные, — погрозился вельможам пятидесятник, державший их в окружении вместе с другими стрельцами.
Возле колена Никиты Милосельского накапала приличная лужица крови с его пораненной длани. Наказание! Простоволосый отец с ужасом смотрел на багряную кровь сына.
— Прости меня, Никита, что затеял недоброе. Покарал нас Господь. Дьяк Палёный. Кравчего хотели прикончить. Государь. Лушка твоя...
— Яшкины козни. Вернётся ему. А с Лукерьей я скоро увижусь. Такая, выходит, планида. Авось и простит меня.
— “Да будут постыжены гордые...”, — с горечью произнёс бывший глава Сыскного приказа и по его щекам потекли солёные слёзы.
На дворе нарастало новое волнение. Опричники оставили сцепку и отошли за спины четырёх старшин. Рядом с Евлампием Телегиным стоял молодой боец. Кромешник тыкал пальцем на вершину Красного крыльца и что-то говорил в ухо старшине. Телегин подтянулся на носках, вытянул ввысь шею, разглядывая, что там творится наверху. Наконец, он пошёл к лестнице, но сцепка стрелецких солдат не пустила его. Телегин внаглую попёр между червлёными кафтанами, ещё раз намереваясь прорвать это препятствие. Тогда его пятернёй по голове отшвырнул прочь от сцепки дюжий пятидесятник. Чёрная шапка старшины упала на землю.
— Куды летишь, ворон? — усмехнулся пятидесятник и поддал ногой тёмную шапку кромешника.
Телегин обнажил клинок сабли и громко крикнул:
— Браты! Они в полон Государя нашего взяли и отца его. Умрём за Никиту Васильевича!
Посадский люд с любопытством стал наблюдать очередное игрище: жалкая стайка чёрных воронов схлестнулась в отчаянной рубке с целым полчищем червлёных кафтанов. Чернота схлынула чуть назад, топча друг другу ступни... Стремянные сотники услышали лязг железа и свесили с балюстрады носы, таже наблюдая за неравной сечей. Игрище кончилось очень быстро. Столь быстро, что посадский народец огорчился. Половина воронов оказалась отделана насмерть, другая половина — загнана в круг.