— Кличь его, живо.
Подьячий струхнул и нырнул в Палату. Яков Лихой вернул кинжал в ножны. Из помещения вышел постельничий Поклонский в потёртом меркло-синем кафтане-кунту́ше. Следом выполз смущённый Бориска.
— Игорь Андреевич, я к Государю.
— Не вздумай! — постельничий словно Христос прильнул телом к дверям. — Яков Данилович, что ты! Ноне совсем худо ему.
— Игорь Андреевич, мне надо. Шибко надо. Мой тесть заарестован. Дай дорогу.
— Да не стоит к нему ноне суваться, поверь старику, Яков. Хворый он, зело в дурном настроении!
— Пусти, — кравчий снова вытянул кинжал из ножен, но в этот раз он погрозил оружием постельничему.
— Бориска! — прошелестел тихим от ужаса голоском Поклонский. — Возвертай сюда стражу, живее!
Малиновый подьячий убежал прочь. Яков Лихой резким рывком отшвырнул старичка от дверей, а потом протянул ему кинжал в руки:
— Держи, Игорь Андреевич. Только не потеряй, Христом умоляю.
Ошарашенный постельничий принял в руки оружие и Лихой вошёл в Царскую Палату, прикрыв за собой двери.
Государь сидел на лавке, опустив худющие ноги в лохань с тёплой водой. Помазанник выглядел совсем по-домашнему: в исподнем белье, лоб обвязан белой материей, жидкая бородёнка всклокочена.
— Яшка… ты что ли? Чего надо? — промямлил Царь.
Кравчий подошёл к самодержцу и бухнулся перед ним на колени.
— Отец родный, беда. Тестя Сидякина невесть с чего заарестовали опричники. Что за бесчестье, кормилец! Защити Михайлу Борисовича от несправедливости, Христом Богом прошу!
— Слыхал. Розыск покажет — есть ли вина Сидякина. Только и скажу тебе. А теперь: ступай вон, Яшка. Худо мне. Голова трещит... смерть моя на пороге.
— Не прогоняй, Великий Государь! Кто опричь тебя... защиту мне даст, худородному? Спаси тестя, отец родный.
— Невиновен — оправдается. Постельничий передал мою волю: пристрастия к Михайле не применять. Ежели извет: Милосельским — по шее, Сидякину — золота. Платить Василий Юрьевич будет. Он и в ногах поваляется перед Михайлой вместе с Никиткой-щенком...
“А если помрёшь, Государюшка, покуда розыск вершат!” — боярин сверкнул в отчаянии васильковыми глазищами, но озвучить предерзкие мысли, разумеется, не осмелился.
— Ступай прочь, Яшка. Не гневи меня. Вишь — мучаюсь...
— Дозволь мне слово сказать в оправдание тестя, великий Царь.
Подбородок самодержца пошёл ходуном.
— Ты чумной ныне... али как? Ухи протри, вошь поганая! Убирайся прочь, Яшка. Не то стрельцов кликну, чтобы остудили твое дерзкое рыло. Поди вон отсель, сатана!
Государь сорвал с головы белую повязку и швырнул ею прямиком в красивый лик худородного боярина Лихого.
— А не потому ли ты, пёс синеглазый, за тестя свово убиваешься, что есть вина за ним, а?
— Прости, Государь.
Боярин схватил белую повязку, встал с колен и поспешил убраться прочь из Палаты. “Растревожил хворого кесаря, баляба я. Пристал, как репей. Помрёт от волнения, князья мигом оттяпают голову тестю, руки будут развязаны…”
У входа в Царскую Палату стояли четверо мужей: постельничий Поклонский, подьячий Бориска, по краям дверей — пара стрельцов-рынд в белоснежных кафтанах.
Боярин Лихой протянул Поклонскому белую материю.
— Обмен, Игорь Андреевич.
Постельничий вернул кравчему кинжал. Лихой бросил взгляд на посольские топорики в руках рынд и вонзил оружие в ножны. Один из стражей с неудовольствием покосился на рукоять кинжала. Хоть бы и царёв любимец — а вольность излишняя у Царской Палаты.
— Прости меня, Игорь Андреевич. Тесть зарестован — в беде я.
— Я ведь упреждал, Яков Данилович, голубь. Шибко хворает ноне — не в духе. Да ты не тревожься лишнего. Государь повелел пристрастия не применять к Михайле, только словом розыск вести. Извет ежели — князья по шее получат. Умейте читать бумаги, бобыни знатные.
— Есть подозрение — доноса не было. Зарест тестя — козни князей.
— Разберёмся, Яшенька. Чего попусту мыслить.
— Прости, боярин, — снова покаялся кравчий.
Глаза Якова Лихого увлажнились, он схватил сморщенную ладонь Поклонского и почеломкал её.
— Ступай на кухню, Яков Данилыч, душа, — растрогался старик.
Кравчий два дня не вылезал из Детинца. В имение заслал холопа Батыршина с цидулкой. В письме прописал главнейшее: розыск идёт без пристрастия, родитель здоровый, сам при кухне, ухи вострыми держу. Молюсь за здоровие кесаря. Ежели помрёт — положение осложнится...
На третий день положение для главы Аптекарского приказа особо не осложнилась, а вот для царёва кравчего жизненная стезя обернулся неожиданным поворотом планиды... Около полудня на царской кухне случился истинный Содом: гвалт, лязги посуды, мяуканье, хохот, крики... Кравчий высунул голову из своей горницы. На кухне суетились люди: ку́хари, стольники, чашники, хозяйственные бабы, мелькнул малиновый кафтан дворцового подьячего...