Дьяк маненечко напрягся — арестант предерзко озорничал.
— Слушай моё сказание, служивый... Дьяк желал услышать сказ, про меня и про всех нас. Только уши навострил… сразу в харю получил.
— Всё хохмишь, Яша. Давай закончим эти прибаутки и...
Арестант резво вскочил с лавки, метнулся к столу, а потом от души дал по физиономии сыскного дьяка кулачиной. Макарий Палёный ойкнул и свалился на каменный пол. Ноги поверженного дьяка потревожили маленький стол и вниз также низверглись: бумаги, перо с держателем, чернильница. Из пузырька засочились по каменьям тёмные чернила...
Яков Лихой схватил табурет и прижался к стене темницы. На шум внутрь помещения вбежал ярыжник Амосов. Арестант шагнул вперёд и жахнул табуретом по башке служивого: ярыга застонал, схватился за голову и медленно завалился на каменный пол темницы, задев могучим телом стонущего дьяка Палёного. Боярин Лихой зашвырнул табурет в сторону лавки, где остались лежать его алый кушак и красный кафтан-охабень, и выскочил из темницы в узкий коридор.
Арестант выбежал на двор. Внутри крепости ему свезло — по пути он так и не встретил ярыжек. Но на улице топтались с десяток служивых мужей в тёмно-синих кафтанах. Они бросились в погоню за кравчим. Яков Лихой добежал до того самого места. Он с разбегу вскочил на стену острога, уцепившись краями сапогов за каменные выступы, и заморской обезьяной стал карабкаться ввысь — на заветную волю. Ой! Арестанту не хватило одного мгновения... Долговязый ярыжник успел схватить его за голенище и стянул беглеца на двор. Эх. Служивые с десяток раз одарили шустрого боярина кулачьями по физиономии, разов семь по рёбрышкам обходили сапожками, а потом заломили ему руки и прижали кравчего к земле.
— Нешто в самом деле кумекал сбежать отсюдова, отчаянная твоя башка? — с уважением пробасил один из ярыг.
Из крепости выскочил дьяк Макарий Евграфович. Придерживая ладонью раскрасневшуюся скулу, он остановился подле боярина.
— Схватили стервеца? Молодцы, ребятушки. Вяжите крепче его, а после — немедля тащите обратно.
“Нрав горяч — жди неудач…”
Дьяк Палёный и арестант Лихой снова сидели в той самой темнице на прежних местах. Только в этот раз руки кравчего оказались накрепко перевязаны за хребтом. Физиономия покрылось слоем пыли. На щеке виднелись ссадины, чело окрасилось кровавыми царапинами... Палёный сидел на табурете, но стол сейчас оказался пустым: ни пергаментов, ни чернил, ни пера с держателем.
Левая скула дьяка налилась соком, что спелая слива. Макарий со стоном пощупал пальцами синеющий холмик. Шустрая шельма.
— Ну к чему ты задумал бежать, боярин Лихой? Чего добивался? Государю, небось, опять в ноги желал кинуться?
— По воздуху затосковал. А то от тебя шибко вони тут много.
Яков Данилович бурлил гневом. Побег сорвался, физиономия зело потрёпана. Одно утешение: на мерзкую рожу сего сыскного прохиндея удалось повесить славное синее светило.
— Зубоскаль, милый, зубоскаль. Самое время тебе.
— Я рыдать должон? Ножки тебе лобызать, скользкая гадина?
— Можно и порыдать, Яшенька. Дело сурьёзное ты себе сотворил.
Дьяк примолк на мгновение.
— Закон... справно знаешь?
— Нету такого закона — невинного мужа в темнице держать.
— А закон о розыске гласит: пункт за нумером — два, артикул — пятый. “Ежели вздумает арестант бежать из-под стражи, то сие есть — прямое доказание вины.” И при сурьёзных статьях карается — смертной казнию. А статья у тебя — сурьёзней некуда. Попытка смертоубийства... знатных бояр и самой Царицы!
Дьяк Палёный поднялся с табурета.
— Прощай, Яшенька. Может статься, что и не увидимся мы с тобой боле. Отправляюсь я составлять бумагу на имя главы Сыскного приказа, боярина Василия Юрьевича Милосельского, где основательно пропишу ему о твоих проказах сегодняшних.
— Да пиши хоть Святейшему Митрополиту, коломе́с брыдливый!
— Святейшему, хе-хе...
Дьяк Палёный остановился перед лавкой и по-отечески положил левую ладонь на плечо кравчего.
— Ты, Яшенька, вишь какую чичу мне... под глаз соорудил, — дьяк указал пальцем на скулу. — Но аз есемь — муж богобоязненный, обиды не держу. Подставил бы под удар и другой глаз, да руки твои повязаны. Сердечно прощаю тебя. Тебе скоро ответ... перед таким Судией держать, что... ой-ой-ой! Крепись, милый.
Дьяк склонился и принялся целовать арестанта в перепачканные кровью уста. Кравчий порядочно ошалел от такого действа и попытался отстраниться, но дьяк накрепко схватил его за голову... Присосался, как зудень, з-злюка, отлезь, с-сгинь! Палёный оставил содомские безобразия и выбрался из темницы, прикрыв дверцу. Звонко щёлкнул засов.