— Похабник мерзопакостный!
Боярин с отвращением сплюнул на пол кровавую жижицу. Пункт — два, артикул — пятый. Наказание — студёный поцелуй девицы-Марены, а покамест заместо неё — сочные поцелуи дьяка Палёного.
Яков Данилович ещё долго плевался, весь пол захаркал кровавой харкотиной поблизости, выплёвывая из себя всю мерзость, что скопил в себе наимерзейший рот дьяка, все его отвратительные запахи: гнилых зубов, чеснока, постных щей, подобострастия, сладострастия, помыслов низких, угодничества, трусости, прокисшего молока, заискивания перед сильными мира сего, мира того, вечного соглашательства, мракобесия тьмонеистового, фарисейства лукавого, дикости...
Тьфу-у, тьфу-у, пакость. Какой мерзкий человечек. Чтобы ты издох навсегда, как подлая псина. Чтобы тебе отравы напихали в постные щи, похабный дьяк с отвратной фамилией; чтобы тебя на кострище спалили, Макария Палёного; предварительно чесноком нашпиговали, моркови в задницу и в брюхо напихали, гнилой моркови!
Х-х-арьк, тьфу-у...
Часть 2. Глава 6. Непристойное предложение
Фёдор Иванович Калганов обустроил в подклёте хором цельную палату, просторное отдельное помещение, которое являлось ставкой братского лагеря накануне захвата Трона. Стены палаты были сплошь обиты багряного цвета шёлком. На табуретах вдоль стен стояло шесть золочёных подсвечников. Неподалёку от входа имелась отдельная камора с широким топчаном, где часто почивал хозяин подклёта. На палисандровом столе находился ещё один подсвечник. Чад от пламени свечей выходил через крохотные оконца у самого потолка.
В стене располагалась маленькая дверца. Два года назад зодчий пристроил тут новое просторное помещение-погребец. Боярин Фёдор Калганов стал хранить там богатства. За последний год запасы золота изрядно оскудели — ушли в дар знати из Боярского Совета... Над дверцей размещалось свирепое чучело — выпотрошенное кабанье рыло с клыками. Морда зверюги весьма пугала младшего братца Фёдора — богобоязненного Еремея. Как погреб в стене пристроили — с тех пор в подклётную палату путь был открыт только трём мужам: хозяину Фёдору Ивановичу и двум его братьям: среднему Матвею и младшему Ерёмке.
В данный момент старший и младший братья Калгановы сидели за палисандровым столом. Фёдор извлекал из холщового мешка золотые червонцы, пробовал их на зуб, а потом лихо закидывал монеты в иной мешок, более справный и высокий — из телячьей кожи. Еремей вносил цифири в бумагу, как только старший брат швырял очередной золотой червонец в кожаный мешок.
— Денежка завсегда счёта требует. Запомни сие, Еремейка. Как я Царём стану — тебе от меня Торговый приказ перейдёт на руки.
— Понял, Фёдор Иванович. Думку имеешь: недолго ждать?
— Царь хворает шибко. Должно — скоро...
Еремей вставил перо в держатель и сотворил крестное знамение.
— Хоть бы икону в подклёте поставил, Фёдор Иванович. А тут одно кабанье рыло сверкает клыками, как в Преисподней, прости Боже.
— Сие рыло — святыня моя. Кабан мне фортуну приносит.
— Осподи, язычество какое, — вздохнул Еремей.
— Цыц, поросёнок. Цифири вноси, чего застыл, как студень?
Фёдор Иванович зело метко назвал младшего братца хрюкающим животным. Еремейка Калганов: перёнковощёкий, среднего росточка, с плотной фигурой. Только осилил второй десяток лет. Сотворил первого сына. Сам Фёдор произвёл троих детей, брат Матвей — двух. Но старший и средний Калгановы — великие умельцы мастерить девок. Из пятерых отпрысков у них — сынок имелся только у Фёдора Ивановича.
Еремей из всей троицы имел самую нетатарскую наружность. Его скулы — не особо выпуклые. Глазюки: не карие, как у братьев, а голубые. Волосы на голове: не чёрные, а тёмно-русые, с небольшим рыжеватым отливом на кончиках.
Вдалеке раздался скрип двери: в палату вошёл средний брат. Глава Посольского приказа добрался до палисандрового стола и замер на месте. Матвей — самый представительный из троицы. Высокого роста, с ястребиным взором, худощавый и жилистый телом вельможа. Боярской дородностью в отличии от двух братьев он не обладал, красавцем не являлся: его наружность портила вытянутая в длину лошадиновастая физиономия с выпуклыми скулами. Зато средний Калганов всегда мог внушить уважения всякому собеседнику благородной статью и хищным блеском глаз леона-охотника.
Фёдор и Еремей были одеты сейчас в домашние летние кафтаны красного цвета, а Матвей Иванович прибыл в гости к старшему брату прямиком со службы и смотрелся щёголем: синий кафтан-однорядка с золотистыми позументами, алый кушак с ножнами и кинжалом в них; а на его голове утвердилась высокая шапка-мурмолка с тремя расшитыми золотом полосами, которые были усеянными мелкими жемчугами.