— Здрав живи, Матвей. Какие вести принёс занятные? — спросил Фёдор Калганов.
Матвей Иванович с неудовольствием заглянул внутрь телячьего мешка — там росла горка золотых червонцев.
— Послушай, Фёдор Иванович. Прошу тебя поумерить желания и мздоимство лютое… прекратить.
— С чегой то? — сверкнул косым правым глазом старший брат.
— По всем углам Стольного града только и слышно: Федька вор, Федька казнокрад. Reputatio для грядущего самодержца!
Старший Калганов насупонился. “Опять Матвейка любомудрствует латинскими словечками непонятливыми”.
— Стану Царём — всем болтунам языки поотрываю. А ты, Матвей — глава Посольского приказа. Вот и занимайся иноземными делами, а в мои торговые дела... не лезь. Бояр одарили мы златом? Одарили. Твоим ушам да языкам кажный месяц до сотни рублей уходит.
Еремейка Иванович сызнова вставил писало в держатель. Между старшими зачиналась сварище, младший Калганов поджал перёнковые уши и немного скукожился телом.
— Послушайте, братья. По Стольному граду слухи идут про нас... весьма гадкие. Знаете то? — сменил разговор средний Калганов.
— Что за слухи, Матвей Иванович? Я ничего подобного не ведаю, — подал голос Еремей.
— Будто мы за великую мзду обещали иноземным купцам торговые преимущества.
— Что с того? Людишки завсегда ересь болтают и ладно, — старший Фёдор взял из холщового мешка новый червонец.
— Уверен я: неспроста сплетни идут. Разносит их кто-то с умыслом. Борьба за Трон, кажись, разворачивается. Полагаешь, Фёдор, подкупил знать из Собрания и шабаш? Нет, братец. За власть придётся сражаться.
— Гм, Милосельские? — озадачился Фёдор, вынув изо рта золотую монету.
— Разберусь с этим. Прощаюсь, бывайте.
Уже у самого выхода Матвей Иванович снова обернулся к столу.
— Повторю тебе, Фёдор. Уймись с казнокрадством.
Старший Калганов закинул златой червонец в телячий мешок и уставился косым правым глазом куда-то в уголок. Дверца за средним братом закрылась.
Кому золотишко считать, а кому паутину сплетать…
Вечером сего дня на просторном дворе Симеонова монастыря стояла богатая колымага с крытым верхом — собственность Василия Юрьевича Милосельского. Повозка прибыла в резиденцию Святейшего Митрополита в сопровождении десятка рослых и нагловатых княжеских гайдуков. Их лошади стояли привязанными к коновязи неподалёку от колымаги, а сами гайдуки ушли ве́черять в монастырскую трапезную.
В просторной и скромной обставленной келье Митрополита пара серебряных подсвечников-лыхтарей освещали три благородных носа. Первые два: княжеские, мясистые и крючковатые. Другой нос: длинный и бугристый, в окружении кустистых бровей и окладистой бороды с диамантовым бликом.
Стервятники на охоту слетелись...
— Скажите-ка, голуби. Чего про кравчего думаете, каков он из себя человече? Говори первый, Василий Юрьевич.
Милосельский-старший крякнул в презрении.
— Выскочка, кочет худородный. Сам себе ноне петлю на шее стянул, хаба́л, бежать вздумал... Теперь по-нашему закудахчет, — князь сотряс кулаком воздух. — От моих псов не сбежишь, Яков Данилович!
— Что побёг он — зело хорошо, — покачал светло-серым клобуком Митрополит. — Бумагу состряпал дьяк?
— А то ж, — ухмыльнулся глава Сыскного приказа.
Владыка поглядел на главу Опричного войска.
— Скажи и ты, Никита Васильевич.
Глава Опричнины перекатывал в руках шапку-мурмолку с синей тульёй и соболиным околышем.
— А он совсем не простак, как мне видится. За душой острый разум прячет. Когда Царь здоровый был, он подле него крутился, а сам, порой, лукавыми васильковыми очами по знатным стрелял. Будто потешался карась над боярами. Хитрован Яшка кравчий — таково моё мнение.
Святейший воздел указательный палец десницы ввысь — диамант на перстне владыки заискрился серебряными бликами.
Прочь все черти! Прочь! В темень кромешную...
— Верно, Никитушка. Яков Лихой — кочет худой, а взлетел высо́ко. Из грязи в бояре выбиться — тут не токмо фортуна нужна.
Владыка опустил правую руку.
— Умный, как кошка. Родом худой, а гордости и анбиций имеет в достатке. В Посольский приказ желал он попасть, а вы, индюки знатные, отшили худородного. Вот мы его на этот крючок и подцепим.