Митрополит Всероссийский засеменил пальцами десницы вперёд себя, а потом резко сжал их — словно раздавил зудящего гада...
Тёплый день кончился. Проклятые камни темницы снова остыли и принялись упырями сосать тепло из тела Якова Лихого. Раны и ссадины на лице покрылись корочкой, чресла затекли без движения. Боярин принялся наворачивать шаги по помещению: семь разов туда, семь раз обратно, семь шагов вперёд, семь шагов назад... Когда из маленького оконца заструился серебристый поток внутрь темницы, Яков Данилович прекратил слоняться и снова улёгся на лавку, устланную красным кафтаном-охабнем со свёрнутым кушаком у изголовья.
“Куда покатилась ныне моя планида? Дьяк молвил: попытка побега — доказание вины... А в чём вина? Есть ли она?” Яков Данилович тяжко вздохнул: “Есть вина — недоглядел. Забросил обязанности…”
Лязгнул засов. Заключённый посмотрел на дверь.
“Гости? В столь поздний час? Опять...пытать? Или... Свезут куда?”
Внутрь помещения вошёл высокий дородный боярин в багряном кафтане-фе́рязи, с шапкой-тафьёй на голове. В его деснице полыхала свеча на малом блюдце. Знатный человек зыркнул карими глазищами на арестанта, потом прошёл к столу, поставил на него блюдце со свечой, и по-хозяйски вытянул из-под стола табурет. Боярин поставил мебель по центру застенка и с важностью сел на деревянную поверхность, сложив ладони на ноги.
И только тут до кравчего дошло — князь Милосельский. Арестант уселся на помятом кафтане-охабне лицом к визитёру.
— Здоровым будь, Яков Данилович.
— Не здоров я, как видишь, Василий Юрьевич.
— Это как же они тебя разукрасили, лободырники, ка́ты проклятые. Безобразие! Я с ними потолкую.
— Бежать хотел. Чичу поставил под глаз дьяку и выскочил на двор. Там меня твои молодцы и сцапали, — с равнодушием молвил кравчий.
— Зачем бежал? Тебе казнь за такое деяние полагается.
— Потому как... нет моей вины, Василий Юрьевич. Не совершал я никаких преступлений!
Князь принялся наглаживать пятернёй густую чёрную бороду с редкими седыми власами. Глава Сыскного приказа пристально смотрел в глаза арестанту, крылья его породистого носа раздулись...
— Как блюдо спробуешь, сколько времени ждёшь, чтобы указание дать на подачу к царёву столу? — резким голосом молвил князь.
— По закону — обязан до ста досчитать.
— По закону: ты от блюда на шаг не должон отходить с кухни! А ты, Яков Данилович, носа не казал из своей палаты, когда уху сварганили и понесли её в трапезную!
Кравчий сжал губы и скосил взор на каменную стену.
— Ну, чего очи потупил? Молчишь? А я знаю, чего молчишь. Потому как закон разумеешь. Для розыска нет разницы: недогляд был с ушиной похлёбкой, али злой умысел твой.
В темнице воцарилась зловещее молчание. А ещё помнится, Яков Данилович желал подсрачника отвесить собеседнику давеча...
— Твоя правда, Василий Юрьевич, — с вызовом произнёс Лихой. — Казни царёва кравчего. Признаю вину — недоглядел.
Глава Сыскного приказа довольно крякнул и рассыпал по темнице краткий хохоток.
— Душа моя, кравчий! Ладно, будет в петлю лезть. Готов я закрыть твоё дело, Яков Данилович, с полным тебя оправданием. И даже тестя твово из Опричнины вытащу. Слышал меня? Только не за спасибочки. За услугу одну.
— Какую услугу? Чего хочешь?
— Соучастия в деле.
— Что за дело? Говори, Василий Юрьевич. Слушаю тебя.
Князь Милосельский встал с табурета, отошёл к дверям и раскрыл створку. Внутрь темницы вошли две высокие фигуры: глава Опричнины в чёрном кафтане, при сабле и кинжале в ножнах; владыка Митрополит Всероссийский в чёрном подряснике, с серебряным крестом на груди и с зелёной митрой на голове. Диамантовый крест и маленький образок Спасителя на уборе владыки едва не задевали каменный потолок. В деснице Святейшего находился патриарший посох, сплошь унизанный драгоценными каменьями, с золотым крестом на вершине. Яков Лихой вытаращил глаза и встал с лавки.
Золочёная епитрахиль, святые угодники, матерь Божья. Владыка... Митрополит Всероссийский?
— Вот так гости дорогие, — потерялся кравчий.
Василий Юрьевич плотно прикрыл дверцу темницы.
— Здравствуй, Яков Данилович, — с почтением произнёс владыка.
Никита Васильевич приложил десницу к сердцу и свершил краткий поклон. Кравчий совсем растерялся и ответил главе Опричнины таким же поклоном. Митрополит с важностью уселся на табурет. Отец и сын Милосельские встали по краям от владыки.