— Это каким же макаром?
— Слухи вскоре пойдут по первопрестольному. Федька Косой, мол, Трона заждался. Отравить Государя задумал, дескать... Время пройдёт, слушок утвердится в умах... да на языках. Тут и твой час настанет, Яков Данилович, — Митрополит легонько стукнул посохом о каменный пол.
“Эвона куда закрутил, Святейший!”
— Как скажем тебе..., так и зелие дашь Государю — облегчишь его страдания. К архангелам на святой упокой отправишь, в сад Эдемский, — вседержавно подвёл черту Всероссийский Митрополит.
Яков Лихой ждал услышать чего-то подобного, но, когда он своими ушами и разумом осознал, что эти слова — “зелие дашь Государю”, были сказаны Святейшим, боярин невольно отпрянул спиной к стене. А к его лощёному лику хлынула кровь, тревожа напором свежие раны...
— Запомни. Ты есмь — не травитель! — воздел вверх указательный палец левой руки владыка. — Ты — избавитель! Избавишь Царя от мук земных. Спасением его одаришь. Сделаешь дело — великая милость тебя ожидает. В Боярском Совете... первым вельможей станешь... при новом Государе Никите Васильевиче. Воистину станешь! Был царским кравчим, еду подносил кесарю, а станешь… конюшим!
Царёв конюший — второй человек Царства. Второй, не первый; но и не предпоследний, как царёв кравчий. Погодите. Что за вздор такой? Как клопа потравить… Государя!
Благодетеля, отца родного... прищучить! Езуиты поганые, вы крест ему целовали, клятвопреступники, падальщики!
“Лукавый червь, искуситель в рясе!” — ярился кравчий. — И как ты ловко играешься словами: не травитель, но избавитель...”
В нутре воложанина бушевал благородный воин. Грудь вздымалась от глубокого дыхания, щёки раскраснелись...
— Что скажешь, Яков Данилович?
Митрополит опустил левую руку и обжёг арестанта диамантовыми искрами из-под кустистых посеребрённых бровей.
“Vivere — militare est”, — вздумалось худородному боярину.*
* (лат.) - "жить — значит бороться".
Часть 2. Глава 7. Vivere — militare est
Посольский приказ размещался у Ивановой колокольни в самом конце царёва Детинца. У начальника сего ведомства: весьма скромная, но с изыском обставленная палата с высокими потолками.
За массивным дубовым столом сидел глава Посольского приказа — Матвей Иванович Калганов. Боярин с мрачной сосредоточенностью крутил в руке турецкий кинжал — ятаган. С четыре года назад посланник Оттоманской Порты Карадениз Юзуф подарил Матвею Ивановичу сие славное оружие. Средний Калганов взял у него же уроки по владению кинжалом. Ятаган являлся скорее игрушкой, даром, длина клина короче, чем у янычар, но ятаган — всегда сила. Хоть и с укороченным клинком — а колющее и режущее оружие. Матвей Иванович с успехом усвоил уроки турецкого посла и с ловкостью выкручивал разнообразные кунштюки этим кинжалом.
За окном благоухал первый день разноцвета. Время позднее, все подьячие и дьяки давно разошлись по домам, а сам глава Посольского приказа до сих пор сидел за столом и выкаблучивал лихие пируэты турецким оружием. Помещение освещал единый из трёх серебряных подсвечников на дубовом столе. Вечера в первопрестольном стояли совсем не тёмные, но и не столь светлые, как, к примеру, в новгородской земле. В беспокойной голове Калганова крутилось сейчас множество разнообразных мыслишек. Среди прочих — некие думки о своенравном Великом Новгороде...
В дверь палаты раздался настойчивый стук — поколотили три раза с равномерными краткими прерываниями. Средний Калганов оставил забаву с ятаганом и вонзил оружие в ножны за алым кушаком.
— Входи!
Дверь отворилась, к дубовому столу подошёл выше среднего роста подьячий в золотистом кафтане, с живыми и пронзительными глазами светло-небесного цвета чуть навыкате.
— Какие вести, Феофан?
— Наш человечек в Сыскном приказе донёс твёрдо: наказ о разносе поганых слухов про братьев Калгановых давал лично Василий Юрьевич.
Голос у подьячего был примечательный: спокойный, бархатистый, внушающий доверие. Ему бы по духовной части служить... иподьяконом. Воистину бы так.
— Vivere — militare est, — произнёс глава Посольского приказа.
— Sancta veritas, domine, — молвил подьячий.
— Спаси тебя Бог, Феофан Савелич. Ходи.
Подьячий склонил голову в почтительном поклоне, с приложением десницы к сердцу, и вышел из палаты начальника.
Карие глаза среднего Калганова исказились ненавистью.
— Милосельские...