— Колыван! Навроде баба в сарафане пролетела. Ведьма! Господи, выручи, Господи!
— Перебрал бражки, облу́д г-гадкий!
— Истинный хрест! Баба там пролетела.
— Да ступай ты к драному лешему!
— Не вру, Колыван! Хрест вот сичас почеломкаю.
— Вон, гляди. Черти по крышам скачут. Ха-ха-ха-ха-ха!
— Да не болбочи ты...
В небольшой темнице продолжался разговор арестанта Лихого и троицы заговорщиков. Священное сборище в самом разгаре.
— Так вы что... убийцей Государя меня сделать надумали? Не-е-е-т, бояре любезные и Митрополит Святейший. Не бывать тому!
Арестант сотворил из пальцев кукиш и показал его заговорщикам. Князь Василий прыснул смешком в бороду. Митрополит Всероссийский развернул седовласую голову к Никите.
Ату, воронец-пёс-лисица! Куси его! Гойда!
— Ежели не дашь ты согласия на участие, не взыщи, кравчий Яков Лихой. Основания и на тебя, и на твоего тестя — железные. Оба на плаху взойдёте, — процедил сквозь зубы Никита Васильевич.
Глава Опричнины схватился за рукоять сабли, обнажил клинок наполовину и резво вогнал его обратно. Лязг железа эхом отозвался в ушах воложанского дворянина. Яков Данилович немигающим взором уставился на рукоять сабли первого опричника.
— Третьему пути не бывать, Яков Данилович. Али ты с нами... али — баба Марена за вами, — молвил владыка. — Толковый ты человече, я это разумом вижу.
Митрополит три раза постучал посохом о каменный пол.
— Государству — свежая кровь нужна ныне. Никита Васильевич — самодержец, ты при нём — первый вельможа. С такими орлами... высоко полетим. Воистину будет так!
— Слушайте ответ мой, — покачал головой Лихой. — Казните меня, распинайте, на дыбе тяните. Всё одно молвлю: нет моего согласия! Царь меня — из дерьма в люди вывел. А я ему — отравы в кубок? Рука моя на такое деяние… никогда не поднимется.
Ату, гойда, гойда! Кусай его!
— Твоя рука — не подымется, а наши руки — не дрогнут, — булатным голосом произнёс Никита Васильевич.
Глава Опричнины снова лязгнул своим оружием по ножнам: туда, обратно.
— И тебе, и тестю твому Сидякину — враз наведём кончину. Думай, боярин, крепко думай. Сутки тебе даём, — кончил беседу молодой князь.
Митрополит при помощи посоха поднял с табурета высоченную фигуру и сказал на прощание такие слова:
— Проспись хорошенько, Яков Данилович. Завтра обдумай всё… и прими решение. Зла на нас не держи. Не за себя стараемся. За Отечество больно.
Яков Лихой приметил, что серебристый поток из оконца темницы сошёлся на своём пути с диамантовым крестом на митре Святейшего Митрополита...
Владыка обернул головной убор к столу, где подрагивала огоньком тлеющая свеча на маленьком блюдце.
— Свеча сия — жизнь твоя, боярин Яков Лихой. Коли откажешь нам — потушишь свечу навек. Согласишься — долго гореть будешь.
Заговорщики вышли из темницы. Щёлкнул засов. Яков Данилович размял пальцами шею, встал с лавки и прошёл к столику. Арестант долго смотрел на тлеющую свечу, пока глаза не стали слезиться...
Кравчий смочил солёной водой подушечки указательных пальцев и притушил ими фитилёк свечи. Боярин стянул со стоп красные сапоги, размотал несвежие бязевые обмотки, засунул их в обувку и отставил сапоги в угол темницы. Потом Лихой вернулся к лавке, сел на кафтан-охабень, вытянул вперёд ноги и пошевелил онемевшими и прелыми пальцами. Арестант возжелал спать, но сон, разумеется, долго не шёл. Но вот: боярин пал в бездонную скудельницу... то ли сновидение, то ли полузабытье...
Блажь или явь. Запах болотный, вода прелая, мокрая древесина...
Яков Лихой в удивлении приподнялся с лавки. Перед ним стояла супружница. Марфа Михайловна была облачена в брусничный сарафан, простоволосая, на супруга смотрела пристально... и с сочувствием. По краям от жены сверкали блеклые искорки зеленоватого цвета... “Какой чудный сон…” Яков Данилович хотел вскочить и заключить любимую жёнушку в объятия, расцеловать её в сочные уста, но Марфа явилась к нему сейчас не ласковой сердечной подругой, а некой Ледяной Царицей: строгая, студёная, непроницаемая…
— Марфуша? Ты откуда здесь?
— Всё образуется, кречет. Верь мне. Дай подлецам согласие.
Яков Лихой присел на лавку и спустил на каменный пол босые ноги. Боярин подивился: его ступни совсем не чуяли холода от камней.
— Дать им согласие, молвишь?
— Именно так.
— Отцеубийцей быть не желаю...
— Третий шлях. Слышишь меня?
— Какой ещё третий шлях?
— Третьему пути не бывать? Как бы не так, Яшенька...