— Шапку тоже прими, — велела Бельцева.
Боярин стянул убор с владычицы. Амазонка поводила головой: на её византийский воротник густой волной осыпались светло-пшеничные пряди.
— Венч.
Боярин протянул обруч, унизанный мелкими жемчугами. Княгиня левой рукой насадила украшение на голову, сдвинув со лба волосы.
Вельможа шапкой с атласным околышем; собственностью Царицы новгородской земли, которую он держал в левой руке; посигналил кому-то в толпе. Изготовьтесь, мол.
Бельцева с саблей в руке спустилась вниз с деревянного помоста. Толпа расступилась, открыв дорогу владычице... Государыня Новгорода остановилась у возлежащего на земле подьячего в кафтане павлиньего цвета и с перевязанными кистями.
— Ну что, черть? Собрал подати с новгородцев, а?
По толпе прошелестел недружный хохоток.
— В исподнее, небось, уже омарался, скотинушка, — заключил один из ремесленных мужиков.
— Попить нашей кровушки вздумал, комар гадкий? — вопросила низенькая бабёнка в золотистом сарафане.
— Подневольный я человечек. Не казните меня... новгородцы! — задрожал подьячий. — Христом умоляю!
— Про Христа вспомнил, упырь! — донеслось из толпы.
Княгиня Бельцева занесла ввысь варяжский меч.
— Молись, фетю́к! Смертный час твой настал! — громовым голосом произнесла амазонка.
Подьячий задрожал телесами и закрыл глаза... От толпы отделился дюжий новгородец. Он держал в руках крупный кочан капусты. Мущина раскачал плод и лихо подбросил его прямо над головушкой пленника. Подчинённый Фёдора Калганова почуял недоброе и раскрыл глаза...
Мах оружием — амазонка рассекла кочан капусты точнёхонько над головой. Одна из половин гулко шмякнулась о затылок подьячего. Толпа расхохоталась. Княгиня Бельцева также растянула уста в улыбке.
— Возвертайся ты в свой остатнопрестольный град и передай царю лично: Господин Великий Новгород ему... не принадлежит. Отныне мы сызнова — Гордая Республика!
— Угум, — промычал подьячий, шмыгнув носом.
Амазонка задрала меч ввысь — сонмище зашлось дружным рёвом. Дворяне и служивые также обнажили свои оружия. Черный люд швырял вверх шапки-барловки, бабы посрывали с голов платки и размахивали ими по воздуху. Господин Великий Новгород — град, обид терпеть не привыкший. С лишком три столетия существовал вольной республикой. Дух предков завсегда царствовал в княгине Бельцевой и в её подданных. Никакие казни тирана-Мучителя не могли сломить его вовеки веков. Дух порывистый, стремительный и колючий, как северный ветер боре́й́.
Новгородцы, рассуждая о княжне, любили молвить: “Честная жена для супруга душа, а с хорошим умом и для всех хороша…”
В тверских землях сказывали: “На красный цветок и пчела летит”. Но в имении князей Милосельских factum особый случился. На чудный бутон приземлился самолично молодой княже. Василий Юрьевич верно предположил с год назад: его сын-вран припрятал бабёнку в ближайшей деревушке. До фамильного имения — всего пяток вёрст пути.
Стояло раннее утро... У входа в конюшню сидел на земле молодой опричник, прислонившись спиной к двери. Чёрная шапка бойца была натянута на его русую голову по глаза — лучи восходящего солнца били прямо в лицо. Около конюшни шёл мужик в холщовой рубахе. Опричник снял с головы чёрную шапку и строгим голосом молвил холопу:
— Ступай отседова, дядя.
Крестьянин ухватил рукой верёвочный пояс и заковылял прочь от недоброго воителя.
В конюшне за стойлами находилось множество лошадей и коней самых разных мастей. Один гнедой жеребец жевал овёс и влажными глазами смотрел на стог сена, где происходила любовная утеха...
Верх колкой кучи был устлан широким платком зелёного цвета. На платке лежала нагая крестьянка-краса, её голова покоилась на чёрном кафтане, свёрнутом калачиком. Светло-пшеничные локоны ладной бабы взмокли от любовной услады... Нагой князь терзал губами сочные перси возлюбленной, языком обволакивал её яхонтовые сосцы... Но вот знатный жеребец зарычал и коршуном налетел на разгорячённое тело холопки. Лукерья Звонкая вцепилась во влажную спину барина. Её ногти и пальцы, не по-крестьянски чистые, принялись чертить на хребте возлюбленного багровые борозды... Князь издал последний рык, сполз со знойного тела холопки, прилёг на платок и властно обхватив её десницей за талию. Стан Лукерьи вздымался и опускался, поначалу — часто, потом — реже… Потревоженное молниями, вскоре тело её совсем успокоилось, но не остыло. Плоть холопки... словно растопленная печь, источала сейчас пылающий жар...