В горнице сидел за столом, одетый в домашний кафтан, Василий Юрьевич. Дверь отворилась без стука и в помещение прошёл молодой князь Никита. Не говоря ни слова, он подошёл к столу.
Глава Сыскного приказа потерзал пальцами чёрную бороду и без ненужных вступлений сразу заговорил:
— Не гневайся, сын Никита. Но я, как родитель, прошу тебя разум свой... пробудить.
— Ну.
— Тебе скоро на Трон восходить, Никита Васильевич. Где же твоя голова, родовитый боярин?
— Вот она, — предерзко ткнул пальцем в русые волосы сын.
Василий Юрьевич начал закипать, что вишнёвый взвар.
— Связался с дворовой девкой, курощуп! Супругу измучил. Пушков Родион, тесть твой, мне жалился давеча. Мыслимое ли дело! Знатный боярин, потомок самого князя Рориха!
— Тестю Родиону Лексеичу — мой нижайший поклон.
— Издеваешься?
— Отец, оставь это. То есть — моё личное дело, сердечное.
Князь Василий жахнул кулаком по столу.
— Вот я вырву твоё сердце блудливое, божевольник! Вскоре у тебя личного не останется... С потрохами станешь принадлежать Отечеству. Кошку эту — забудь. Остуди срам, скверна́вец!
— Сам в молодые года не таковский был, батюшка?
— Как с родителем говоришь, Никита!
Глава Опричнины переполнился гневом. Василий встревожился. Где-то напротив него ожил дух деда Юрия...
— Я — грядущий Государь. И не смей, отец, в мои дела сердечные лезть отныне! Ясно сказал?
Василий встал из-за стола и отошёл к стене, задев ногами лавку.
— Знал бы я, что ты такие котелки станешь вытворять — отказал бы владыке в борьбе за Престол. Срам на весь Стольный Град мне, на всю Отчизну — позорище!
Князь Никита подошёл вплотную к родителю. Отец всполошился: это были те самые глазища, отцовские, бешеные! Пусть и голубые, а не карие.
— Вы сами меня на Опричное войско поставили: дед, ты и владыка. Наточил я там себе рожки. На моём останусь — не сдвинешь!
Никита пошёл в атаку — между отцом и сыном зачалась лобовая баталия. Молодой и крепкий глава Опричнины в два присеста прижал дородное тело родителя к стене. Мгновение — и глава Сыскного приказа бухнулся на лавку. Никита Васильевич вынул из ножен кинжал-квилон. В горнице, щедро освещённой солнцем, зарезвились искорки на острие оружия.
— Ещё раз тронешь её… — победитель бросил косой взор на клинок кинжала и слегка кивнул русой головой.
В дверь горницы раздался настойчивый стук.
— Никита Васильевич, князь! Здесь ты?
Глава Опричнины вернул кинжал в ножны.
— Заходь! — рявкнул Никита.
В помещение ворвался высокий моложавый опричник.
— Гонец из тверской земли прибыл на Двор. Что-то стряслось, тебя срочно требует.
— Пошли.
Милосельский-младший и опричник выскочили из горницы, дверь захлопнулась.
— От… воронёнок дерзкий!
Василий Юрьевич выдохнул и утёр пот со лба рукавом кафтана. Он задумался: слова отпрыска про отцеубийство — только угроза или в самом деле страмец способен отделать его?
“Дьявол чумной. Осатанеет — может и прибить”, — решил князь.
Часть 2. Глава 10. Нету пути назад
По уютной угловой светёлке расхаживал от стены до стены Яков Данилович. Боярин отмылся, налопался от пуза и нарядился в домашний кафтанец авантюриновой расцветки: медово-багряный, чистенький, со стоячим воротом. Возвращение в родные пенаты не принесло хозяину спокойствия — он выглядел весьма взволнованным. За метаниями мужа наблюдала подклётная Царица Марфа Лихая. Простоволосая боярыня стояла у окна, скрестив локти, наряженная в сарафан брусничного цвета. На плечах хозяйки имения лежали густые рыжеватые локоны, на шее сверкало монисто.
Перстень на пальце и серьги на ушах — свечения не источали. Не известно, где находилось ныне то самое смарагдовое ожерелье. Уж оно завсегда искрилось...
— Сон мне в темнице был. Будто ты меня упросила согласие дать. Сам не ведаю, как решился, но подписался я им… на отцеубийство.
— Верно всё справил.
Яков Данилович остановился напротив супружницы.
— А ныне — сомненья грызут меня, матушка...
Боярин потеребил пальцами клинышек русой бородки.
— Государь оклемается — кинусь в ноги. Даст мне защиту, надёжа, Царь, верую.
— Кидался уж раз. Кинешься снова — он Милосельских покличет, их выслушает. Они про побег расскажут. Царь — неладное заподозрит.
— С дуру с темницы дёрнул, скажу. Пристрастия не сдюжил.
— Пока раздумывать станет — хворь опять его скрючит. А не то, сердешный... совсем помрёт. И тогда тебя, муж, Милосельские-лисы в момент сожрут. С потрохами.