Да кто там жрёт? Очумели, собаки? Кто чавкает преподлым рылом сейчас, с-с-волота мерзкая? Чур меня, каюсь. Кому надо — тот и чавкает. Прощения просим, глубоко в пояс кланяемся. Не гневайся, Властитель. Кесарь грядущий, отец родный. Кушай на здоровие, кушай, самодержец моей холопьей души. Может взвару запить принести? Я мигом.
Жареная курочка. Не та, что на сене лежит, ноги рогатиной. Та, что на блюде устроилась, лапками кверху. Тёмно-золотистая кожица. Запах вкуснющий! Как-же так, православные? Среда ноне! Нельзя скоромную пищу вкушать. Тихо, смерд. Чего разорался? “Кесарю кесарево...”
На благородный роток не накинешь платок.
В подклётной палате за палисандровым столом сидел жирный телом хозяин Фёдор Иванович и с усердием поедал курятину... Рядом с позолоченным блюдом лежал расписной рушник. Раздался тихий скрип двери и к старшему брату подошёл глава Посольского приказа. Матвей Иванович мрачными очами зыркнул на горочку куриного мясца.
— Здрво, Матвей, — промычал Фёдор набитым ртом.
— Хороша курочка?
— Угум-э-м, — крякнул глава Торгового приказа.
— Вот чего, брат. Живо неси мне пять тысяч золотыми червонцами. Клади в калиту.
Сочная курятина застряла в массивном горле. Фёдор Иванович с усердием дожевал мясо, а потом громко откашлялся.
— Эк, хватил! Пять тыщ тебе отвалить — что высморкаться. На что в этот раз хочешь пустить мои кровные?
— Завтра с первыми петухами отправлю я своего дьяка Феофана в сопровождении пяти холопов в Великий Новгород.
— Раздуваем пожар, так? — задумался Фёдор Калганов, покрутив жирными пальцами обглоданную куриную кость.
— Пущай знать позовёт на подмогу варягов — они справные воины. И увязнет тогда Опричнина надолго... в новгородском болоте.
— А где варяги ныне кочуют?
— У моря стоят лагерем, бражничают и душами томятся.
Старший брат никогда не подвергал сомнению сведения Матвея. Его языки завсегда трудились исправно.
— Моих тоже пяток холопов пусть едут. Пять тыщ повезут — шутка ли? — вздохнул глава Торгового приказа.
— Добро. Холопам — ни слова про золото! Понял то?
— Чай Государь я грядущий, а не дурень последний.
— Неси золото, Фёдор Иванович. Время дорого.
Грядущий самодержец протёр жирные пальцы рушником.
— О-хо-хо. Гайдуков много с тобой? Отобьётесь от разбойников, ежели не дай Бог, чего?
— Пять душ. Да и скакать совсем недалече. Чай, в Стольном Граде находимся, а не в диком лесе.
Фёдор Калганов подошёл к кабаньему рылу, отдёрнул багряный шёлк, раскрыл маленькую дверцу, согнул жирную спину.
— А мож три тыщи... а не пять, ась? — обернулся к среднему брату хозяин подклёта.
— Пять тысяч неси, кащей окаянный! А потом Феофану отсыпешь три сотни — за услугу важную.
Грядущий Государь с досадой сплюнул и скрылся в своей пещере заветной, плотно прикрыв дверцу...
Кто над златом трясётся, а кто словно тать крадётся…
Под анфиладами каменных сводов царёва Детинца брёл князь Василий Милосельский. Ему навстречу вышел такой же высокий, но менее дородный телом молодой боярин Куркин, управитель Дворцового приказа. Вельможи остановились и с почтением поприветствовали друг друга.
— Глеб Ростиславович, храни тебя Бог. Спросить, что желаю я. Ты у нас, как никак, а первый управитель в Детинце, — залебезил князь. — Не слыхал ты, часом, вестей никаких любопытных?
— Как не слыхать. Про новгородские безобразия с утра во Дворце судачат.
— Эвона как, гм…
— Уж я тешился мыслью, что ты подробнее знаешь про то, Василий Юрьевич. А Никита твой где?
— Должно у себя: на Опричном дворе. Где ж ему быть ещё?
— Ну-ну. Тобою Поклонский любопытствовал, Василий Юрьевич.
— Зачем? — насторожился князь.
— Али не догадался? Поспеши к заветной Палате, он тебе ещё одну весточку передаст.
Милосельский нахмурился и, не попрощавшись с Куркиным, пошёл далее по коридору. Глава Дворцового приказа обернулся и с ехидцей поглазел вослед главе Сыскного приказа.
Когда до той самой Палаты осталось совсем малость шагов пройти, навстречу Милосельскому вылетел боярин Игорь Поклонский в своём привычном потёртом кафтане-кунту́ше блекло-синего цвета.
— Василий Юрьевич, славно, что ты во Дворце объявился! Радость какая ныне! — сверкал очами старик Поклонский.
— Радость? Какая же? — замер на месте князь.
— Государь третий день в добром здравии! Ныне он — впервые за шесть с лишком месяцев... в бумагах зарылся! — ликовал постельничий.