В зале появились маски. Робот. Идет победно, а лампочки мерцают в глазах, ушах, во рту, на ногах. Новогодний робот — ничего не скажешь, а угадать, конечно, абсолютно невозможно. А рыцаря, закованного в латы, я узнала по характерному жесту — он пытался потрогать подбородок, не растет ли борода. Серега Непомнящий. Леньки нигде не было. Мне захотелось его найти и поздравить с Новым годом.
А пляски продолжались. Меня кто-то тронул за локоть. Ленька! Я хотела хотя бы чуть-чуть скрыть радость, но не смогла.
— С Новым годом, Катюша!
— С Новым годом, Леня!
Мы стояли и смотрели друг на друга, как будто сто лет не виделись. Ленька сказал:
— Какое у тебя платье…
— Я хочу танцевать.
— Я тоже.
— Ну так приглашай меня!
— Можно вас?
— Даже нужно!
Неизвестно откуда вынырнул Юрка.
— Вот это диалог! Как у Шекспира — ни одного лишнего слова. Я все слышал нечаянно. Угадайте, кто робот? Не знаете? Впрочем, пардон, вам не до робота.
— А где Клара? Или Лариса? — спросил Ленька.
— Меня они не волнуют.
— Давно?
— Меня волнует Маруся.
— А где она?
— Маруся отравилась.
— Что-о-?!
Эффект был, конечно, потрясающий. Юрка не ожидал, что мы перепугаемся. Он захохотал.
— Вот неучи! Маяковского надо знать, хотя мы его и не проходили.
Нас выручила нахалка в школьной форме. Она расшаркалась перед Юркой (я заметила, что на ногах у нее тапочки и простые чулки), приглашая его на танец. Юрка сделал насмешливо-презрительную физиономию и спросил:
— Если назову Глупышкой, ты не обидишься?
Девчонка отрицательно покачала головой — ее банты заколыхались. Без долгих разговоров она поволокла Юрку в круг.
— Пиратские приемчики, однако! — сказал Ленька, — Кажись, это я ее не пускал в школу? Точно.
Мы тоже пошли плясать.
— Смотри, смотри, кто едет с горки!
И развернул меня на сто восемьдесят градусов. С горки ехал вратарь.
— Натуральный Третьяк, — сказала я.
— А знаешь, кто? Колян. Это я только тебе — по секрету.
Девчонка в школьной форме тут же оставила Юрку и подскочила к вратарю, стала пожимать руку. Вратарь сделал движение, которое могло означать «кыш» и «пошла прочь», что одно и то же,
Около окна стояла пара — седеющий военный и дама, разодетая в пух и прах. Это Юркины родители. От вратаря та нахалка в школьной форме порхнула к ним, сделала перед военным свой дурацкий реверанс и увела его от дамы, разодетой в пух и прах. Юркина мамаша пожала плечами, по-моему, возмущенно.
Получилось так, что в центре внимания оказалась эта девчонка, которая наглела с каждой минутой. За ней ходили вереницей десятиклассницы, потому что одна из них узнала в девчонкином платье свое.
— Вон подранный левый локоть, который я штопала собственноручно!
Это была улика. Девчонке ничего не оставалось, как сдернуть маску. Мы ахнули. Наша Маруся! В тапочках и простых чулках, на голове торчат банты, школьное форменное платье будто на нее сшито, хотя левый локоть заштопан десятиклассницей.
— С Новым годом, ребята, — сказала Маруся. — С Новым счастьем!
И стала пробираться сквозь круг. Мы ее не пускали, мы ей хлопали вовсю. Ей все-таки удалось прорваться, и она убежала вниз, в учительскую, переодеваться. Только и разговоров было о Марусе, о том, какая она умница, как здорово придумала шутку и насмешила всех.
Юркина мать говорила Елене Ивановне:
— Когда она подошла к моему мужу, я подумала, ну что за современная молодежь пошла — нахалы да и только! А это, оказывается, Мария Алексеевна! Я так довольна, что она у Юры классный руководитель, и он ее хвалит, говорит, дела в классе пошли хорошо.
Все стали вспоминать, как называли Марусю. Юрка аж побледнел. Что делать?
— Извиняться, просить прощения! — воскликнул Юрка.
Пока мы посыпали головы пеплом, появилась Маруся — мы опять ее не узнали. В моднейшем голубом платье, волосы распущены — прехорошенькая, прямо журнальная картинка. Мы кинулись к ней и стали извиняться.
— Нет, становитесь в очередь, — заорал Юрка. — Каждый должен сказать и прочувствовать.
Мы стали в очередь. К нам подошли десятиклассники.
Маруся хохотала и отбивалась от нас, как могла:
— Вы с ума сошли — это же Новый год! Ну, честное слово, — не сержусь, не обижаюсь, камень за пазухой не держу, а значит, мстить не буду!
Но мы уперлись. Человек пятнадцать, не меньше, сказали Марусе:
— Простите, извините ради бога, больше не буду.
Тут Лариска сказала мне: