Первым переправу открыл Ленька. Лариска уже уселась на его спине и пытается изобразить всадницу. Здорово у них все получается, потому что она красивая, самая красивая девочка в нашем классе. Юрка с удовольствием щелкает фотоаппаратом.
Мне немножко завидно, самую малость. Это, наверное, написано на моем лице, и Юрка прочитал, иначе почему он сказал мне такое:
— Катя, и ты не хуже.
Мне приятно это слышать, хотя он сочиняет. И вдруг… Он берет меня на руки — так, как берут любимых девушек — я это сто раз в кино видела. Я потрясена. Меня никто никогда не носил на руках, кроме мамы, но это было так давно, что я не помню.
Я не кричу, не визжу, — не смеюсь, я говорю почему-то шепотом:
— Юрка, ты меня уронишь. Отпусти меня, брось меня! Не хочу, слышишь?
Юрка ничего не отвечает, потому что я говорю глупости — мы уже на середине, где самое быстрое течение. Чувствую, как ему тяжело — у него начинают дрожать руки. А вода шумит, перекатывает камушки, бьет по Юркиным ногам. Идти осталось недолго, но Юрка осторожно прощупывает дно и смотрит в мои глаза. Я не выдерживаю взгляда, пытаюсь отвернуться, хотя это почти невозможно.
Наконец-то! Я выпрыгиваю из его рук и попадаю в объятия к Лариске. Она хохочет, качает головой, что-то говорит мне, но я не слышу. Чувствую, как горят мои щеки. Ни за что не посмотрю на него сегодня.
Кажется, все переправились благополучно. А теперь привал. Сразу за ручьем дорога берет круто вверх. Перед подъемом надо отдохнуть как следует.
Расселись кто где. Получилось так, что Маруся оказалась в центре. Вдруг Маленький Рац вскочил, отбежал в сторону.
— Рац, ты что! Кто тебя укусил?
Но его никто не укусил.
— Я хочу посмотреть на вас, как на картину, издали, — сказал Рац. — И у меня есть идея, — он ведь не мог жить без идей, — сделать первый снимок для будущего фотомонтажа, который мы назовем так: «Смерть форели!»
Нам не понравилось такое название. Мы заорали:
— Фу, как мрачно! Повеселей бы что-нибудь!
— Не нравится, — сказал Рац, — пожалуйста! Предлагаю еще: «Живи, форель, несмотря ни на что».
— Что ты привязался к бедной форели?
— Не в форели счастье!
Тут Маруся подала голос:
— «Перед генеральным сражением», а?
— А сражение будет? — спросил Серега Непомнящий, который имел привычку чуть ли не на все вопросы учителей отвечать одной фразой — «Какие двадцать копеек?», чем доводил их до белого каления.
— Здравствуйте, я ваша тетя! Непомнящий не помнит вчерашний день, — сказал Юра Дорофеев.
— Какие двадцать копеек? — сказала Лариска, и все засмеялись.
— Без сражения нам нельзя, без сражения мы проиграем, — сказала Маруся.
— Короче — останемся в дураках, — сказала я.
— Без дураков! — сказал Ленька Рыбин.
— Леня, молодец! — закричала Маруся и даже в ладоши захлопала — получились маленькие аплодисменты. — Отказываюсь от своего предложения. «Без дураков!» — вот так будет называться наш фотомонтаж. «Перед генеральным сражением» уж больно помпезно. А «Без дураков» — просто и мило.
— А что это значит? — спросила я.
— Это значит очень многое. Раз решили круто изменить свою жизнь — все, разговоров нет. Все работают на эту идею. Нет дураков, которые остались бы в стороне.
— Дорофеев, что же ты дремлешь — снимай.
— Ха-ха-ха! Я уж вас пять раз щелкнул.
А мы и не заметили.
— Подъем!
Начиналась трудная дорога.
Перед тем, как идти, Ленька посмотрел на часы. Начало восьмого.
— Недурно, — сказал Ленька. — Так. В десять будем на месте. Пока то да се. В двенадцать — прием пищи.
Потом опять то да се. В четыре тронемся. В семь — дома. Кто не выучил уроки вчера, есть возможность отличиться сегодня. Лично я не собираюсь.
Маруся услышала Ленькино бормотание.
— Леня, — сказала она, — неужели уху из царской рыбки, да еще тройную, как вы обещали, ты называешь «приемом пищи»? Принимать можно лекарство, а уху — хлебать да так, чтобы за ушами пищало.
Ленька улыбнулся как-то хорошо, рывком поправил за спиной рюкзак.