─ А покажет ли? ─ хмыкнул Яков.
─ В этом я здорово сомневаюсь: нет ни толкового образования, ни профессиональной подготовки, ни деловых качеств, кроме показушного рвения. Колхоз же, как рассказывал Крупнов, ─ дело сложное, и тут мало иметь одно желание.
Вопрос о председательстве бывшей жены еще возник, когда Тимофей однажды встретился с приехавшим в Бирюч Крупновым. Бывая в Бирюче, тот обязательно виделся с Тимофеем. Им было что вспомнить и о чем поговорить. Уход Тимофея от Александры Крупнов воспринял восторженно, заявив по телефону, что наконец-то друг поступил как настоящий мужчина. Он и раньше говорил Тимофею, что она ему не пара, что у таких вертихвосток после коротких "праздников" наступают обычно тяжелые "будни". Когда Крупнов завернул в Бирюч, поговорить в Совете толком не удалось, так как то и дело в кабинет заходили люди. Решили отъехать за околицу, к речке. Тимофей извинился перед товарищем, что по известным причинам не может пригласить его домой.
─ Ничего-ничего, уж как-нибудь перетерплю, ─ улыбнулся Крупнов. ─ Но уж как построишься да обзаведешься новой семьей, сам напрошусь и попробуй отказать. ─ На берегу речки Бирючки он и поведал другу, что скоро будет создаваться колхоз, а в председатели районные власти планируют выдвинуть Александру.
─ Ну как, удивил? ─ спросил Крупнов, прищурившись.
Тимофей пожал плечами.
─ Такие слухи давно тут ходят. Меня спрашивают, а что я-то могу сказать? Со мной ведь никто не советовался.
─ Что верно, то верно, ситуация для тебя дрянная, все делается втихую. И как можно решать такой вопрос, не посоветовавшись с председателем Совета! Вам же вместе, рука об руку, придется работать. Тем более, она была твоей женой.
─ Этот вопрос и меня взволновал. Странно как-то получается: с тех пор как мы с ней разошлись, обо мне "наверху" будто напрочь забыли. Уж что она там на меня наплела, ей-богу, не знаю.
─ Сам-то о семейных делах в районе объяснился?
─ Да не буду я ни перед кем объясняться! ─ вспылил Тимофей. ─ Подумают, что себя выгораживаю, а бедную женщину оговариваю и грязь на нее лью! Уж пускай будет как есть.
─ Может, ты и прав, но я бы на твоем месте все же где надо поговорил бы.
─ Мне из-за этого даже стыдно людям в глаза смотреть, а не то что объясняться.
─ А ей вот нисколько не стыдно. Прет напролом!
─ Такой уж характер! Не все такие...
─ Не будем спорить, ─ миролюбиво сказал Крупнов. ─ Жизнь покажет, кто есть кто. Но чует мое сердце, что вам не сработаться. Понимаешь, что это для тебя означает? ─ спросил, не отрывая пытливого взгляда от Тимофея.
─ Думаю, что кому-то из нас двоих, скорее всего мне, придется с председательства уходить. Так, похоже и будет. Интересно знать, что она на меня там наговорила? Какие секреты начальству выложила? Может, и что другое, скажем ─ очаровала! Не знаю, что и подумать.
─ Не будем за нее додумывать и, вообще, оставим это на потом. Давай лучше поговорим, о чем-то другом. ─ И Крупнов, побывавший недавно на совещании в Воронеже, где перед сельским активом выступал секретарь обкома ЦЧО Варейкис, стал рассказывать о скором переходе села к массовой коллективизации, о куче проблем, которые придется решать при создании коллективных хозяйств, о предстоящей борьбе с кулаками, которые будут всячески этому мешать.
─ Тебе, знаешь, крепко повезет, если уйдешь от решения этих вопросов, ─ сказал задумчиво Крупнов.
Скоро распрощались. Перед тем как шлепнуть кнутом по лошади, Крупнов крикнул:
─ А все-таки я за тебя кое-кому глаза приоткрою! И не ругай, так надо! ─ Свистнул кнут, и лошадь рванула по дороге в ложбину, в сторону Тишанки.
Той весной в Бирюче происходило много событий и разговоров разных хватало. До селян дошел, к примеру, слух (да он и не мог не дойти) что вдова известного в поселке мастера на все руки Федора Карташова, Марфа Ермильевна, дала наконец-то согласие продать построенную мужем мельницу-ветрянку местному жителю ─ шерстечесальщику Малахову. За не такой уж старый ветряк он заплатил коровой, годовалой телкой и лошадью с упряжью и тоже с годовалым жеребенком. Деду Якову с семьей сына Левона достались корова и молодая лошадь, а семье Григория ─ лошадь с телкой. Мельницу, и не стали бы продавать, ведь она помогала жить в достатке сразу трем семьям: самой Ермильевне с племянницей Александрой и ее сыном Ванюшкой, а также семьям сынов Якова Федоровича Григория и Левона, но дед Яков, как основной работяга на мельнице, за последнее время стал сильно прихварывать, а без него работа на ветряке из-за разных поломок не клеилась, из-за чего жители поселка стали чаще возить молоть зерно на мельницу другого местного жителя Гусакова. Была и еще причина: Григорий и Левон получили на себя и свои семьи землю, и ее надо было обрабатывать. Раньше они были первыми помощниками отцу на мельнице, теперь же больше занимались своими участками, а на мельнице появлялись от случая к случаю. Отец же без них с помолом не справлялся.
Ермильевне от сделки за продажу мельницы не досталось ничего. Но тут имелась договоренность. Здоровье ее было не ахти какое, жить же со своенравной племянницей, которая ни с кем и ни с чем не считалась, домашним хозяйством не занималась, Ермильевне становилось невмоготу.
Ей было не по нраву, что Александра разошлась с Тимофеем и вообще, с мужиками разными путалась и ее позорила. Дом-то для Тимофея с семьей был построен и за ее денежки. Вот почему Ермильевна решила жить не с Александрой, которую лелеяла с детства как дочь, а с семьей ее брата Григория. Тот перед отцом и всей родней дал слово проявлять заботу о тетушке до последних дней ее жизни.