─ А с чего веселой-то быть, если совсем себя потеряла! ─ ответила мрачно и опять вперила взгляд в окно, словно ожидая чьего-то прихода.
─ Как это потеряла, когда рядом со мной сидишь! Шутишь? ─ Ванька хотел развеселить мать.
─ Ох, ну не лезь хоть ты-то в мою душу, ─ поморщилась Александра. ─ Она и так вся разрывается, самой не до себя!
Ванька замолчал. Понял, что приставать к ней сейчас не стоит. Со злости может и отшлепать. Но молчать долго не мог и тихонько, вроде как про себя, забурчал, забыв, что слух у матери отменный и эти колкие словечки она услышит: ─ А я и не влезу.... И зачем только от бабушки забрала?.. Не люблю я эту Анучинку, не люблю...
─ И давно разлюбил? ─ резко повернулась к нему мать. ─ Не сам ли говорил, что все тут тебе нравится?
─ Нравилось, а теперь разонравилось! Не хочу жить один, не хочу! Уйду, убегу в Бирюч! ─ крикнул Ванька и неожиданно, что с ним редко бывало, заплакал.
─ Да что же это такое творится! ─ вскочила мать со скамейки. ─ Будто все против меня сговорились!..
─ Я только спросил, почему невеселая и со мной не поговоришь, ─ всхлипнул Ванька. ─ Да знаю, знаю, я для тебя ─ никто. Кроме бабушки никому не нужен!.. ─ рыдал Ванька. Он уже не мог остановиться. Мать такого горестного всплеска и плача от сына не ожидала. Подсев к сыну, обняла, поцеловала, стала упрашивать, чтобы успокоился. Потом рассказала, что саму расстроило. Все, конечно, из-за отчима. Был в командировке, мотался по селам, вернулся вчера поздно вечером. Сказал, что заезжал к отцу в Анучинку. Она спросила ─ зашел ли к Ваньке? А у того, оказывается, на это времени не хватило. Она взорвалась. Переночевав, уехала, а в Анучинке спросила у Дарьи и отца, заезжал ли Сергей вчера. Сказали, что не был. Выходит, обманул. Скорее всего, не по командировкам он мотается, а кто-то из баб сладко пригрел. Кто и где?.. Поделившись своей бедой, мать умолкла.
Ванька хоть и выслушал ее, но успокоился не сразу. А у него ведь тоже были подозрения... И как же помочь матери? Думал, думал... Отчима он уже откровенно невзлюбил, ведь из-за него в семье все ссоры и крики. А мать-то к этому гаду всей душой... Чего сейчас скажешь ─ обидится. Они и раньше сколько раз цапались, а потом мирились и жили как будто промеж ними ничего плохого не происходило. Ведь и снова помирятся, а он будет виноват. Нет, матери надо сказать как-то по-другому. Она к нему растаяла, ласкает, жалеет ─ глядишь, и поймет. Не то проснулись материнские чувства, такого с ней давно не бывало. Даже поделилась с ним своей бедой и призналась, что не знает, что делать. Вот если бы отчим перевелся работать поближе к дому, то все сразу и уладилось бы. Она об этом столько раз ему долдонила, да без толку.
─ Я скажу, что тебе делать, ─ заявил вдруг Ванька. ─ Только не будешь потом ругать?
─ Говори, не торгуйся, ─ с удивленным недоверием уставилась на него мать.
─ Нет, ты сперва скажи, что не заругаешь! ─ настаивал Ванька.
─ Ну, не буду, не буду, только не верю, что путное скажешь.
─ Его надо испугать, ─ отрезал Ванька, ─ что мы дом обратно в Бирюч перевезем и сами туда уедем. Вот тогда пускай он за тобой побегает.
─ А-а, ─ махнула рукой Александра. ─ И впрямь чепуху какую-то нагородил. Так вот, знай: никакой дом я перевозить не буду и сама в Бирюч не вернусь. Для меня это пуще смерти! Договоримся уж как-нибудь и без перевоза, он поймет...
Мать на Ваньку больше не кричала, а он лишний раз убедился, что даже если отчим и станет работать рядом с домом, никакого спокойствия в семье не прибавится. Зря мать надеется. Она-то его любит, а он ее нет и только ею пользуется.
Игру Ваньки на гармошке чаще всего слушали мать, тетка Дарья да Колька. Иногда заходил брат Кольки и отчима ─ Андрей. Дед Алексей приходил редко и лишь по каким-нибудь своим делам. Ванька при нем и при отчиме гармонь из сундука не доставал.
Обычная картина. Он весело наяривает "матаню", а на лавке сидят мать с теткой. Они о чем-то между собой судачат, грызут поджаренные в печи подсолнечные семечки, а заодно слушают Ваньку. Поначалу его игра матери не нравилась, она морщилась, бухтела или просто уходила, но когда он кое-чему научился, стала даже подпевать. Это у нее неплохо получалось. Отчиму о Ванькиных успехах не говорили, считая, что лучше не стоит. Вообще-то Ванька надеялся, что гармошку тот ему все же подарит, ведь ничего из обещанного так и не сделал. В школу Ванька ходит в старых Колькиных ботинках, его пальтушке и в шапке деда.
А так хотелось, чтоб отчим подошел к нему, похлопал по плечу и душевно сказал:
─ Тут, брат, вот ведь какие пироги... Думал я, думал и решил подарить тебе свою гармонь. Как ни крути, а виноват перед тобой со всех сторон: перетянул в Анучинку, наобещал, а выходит, что оказался болтуном... На, бери мою родненькую и прости. ─ Он захочет даже на колени перед Ванькой встать, но тот не разрешит. Простит. Эх, как бы это было здорово! Но ведь не додумается... А игра-то стала хорошо получаться, даже Колька признает.
А раньше не признавал. Придет, послушает и молча уходит. Теперь уходить не спешит. Сядет на лавку и сидит себе рядом, слушает, слушает, а потом вдруг, загоревшись, попросит: ─ "Дай-ка попробую?" Ванька передает гармонь, и Колька начинает шевелить пальцами по клавишам, но путевой мелодии никак не получается. Порыпит, порыпит и возвращает гармонь обратно: ─ "Возьми, не выходит. Не быть мне гармонистом, а так хотелось бы", ─ скажет с сожалением. Колька, в общем-то, неплохой малый, но прихварывает, жалуется на слабость. Говорит, что это из-за болезни сердца.
Как-то, когда мать убирала скотину, а Ванька, сделав уроки, играл на гармошке, сидевший рядом Колька сказал:
─ Хочешь, расскажу, как эта гармошка у брата появилась? Слушай.
─ И стал рассказывать, а Ванька, прекратив игру и положив голову на край гармошки, слушал.
─ Мой старший брат, а твой, выходит, отчим лет пять назад выбил через комитет бедноты деньги, ссудой называются. Мы купили на эту самую ссуду корову с лошадью. Купили осенью. Но скотину-то зимой надо чем-то кормить, да корма во дворе нету. Да тут еще беда случилась ─ матушка померла, а отец с горя слег. Мы с Андрюхой еще под стол пешком ходили, а Серега старший, ему все и решать. Но если б тогда не отец, то корове и лошади уж точно б хана ─ как пить дать, подохли б. Серега вряд ли бы сам их прокормил. Кое-как перезимовали, воровали с полей соломой, а весной с брата потребовали вернуть ссуду с процентами. Но он же у нас хитрюга ─ написал бумагу, чтобы возврат ссуды продлили еще на год. Продлили. А осенью лошадь решили продать, часть денег вернули, а на оставшиеся он и купил у кого-то эту двухрядку немецкого строя. На гармошке оно конешно легче играть, чем со скотиной управляться. Деньги полностью вернули, а гармошка, как видишь, осталась и корова теперь с телком, каких твоя мать во дворе сейчас кормит. Вот так-то...