─ Я те проеду! Хватит с меня твоей торговли! ─ категорически заявляет мать.
─ А вот и проеду! ─ дразнит ее отчим.
─ Сказала, не проедешь! ─ заводится мать.
При таких спорах Ванька или куда-нибудь уходит, или садится в сторонке и молчит, а сам думает: ─ "Может, и прав отчим? Зимой-то в Анучинке почти все без дела сидят, кроме тех, кто на ферме? А на ферме он работать не хочет. Одно словом ─ торгаш!"
В Курлак, назло Александре, отчим все-таки съездил и разузнал, что ближе к весне там завмаг потребуется. Теперь вот к ней подтатаривается, чтобы не противилась. Обещает, как станет в Курлаке работать, вместе с Ванькой их к себе перетянуть. Мать ему и верит и не верит. Пока Ванька обо всем этом раздумывал, уже несколько раз успел сходить к стожку и принести в коровник сена. Радуется, что корова мычать перестала и зашуршала сеном. Но думы про отчима не покидают Ванькину голову: "До чего же он непонятный человек!" Недавно завел разговор: где Ванька собирается дальше учиться? В Анучинке-то лишь начальная школа, так что пятый класс придется начинать то ли в Рубашевке, а может, в Синявке или Артюшкино. А они от Анучинки вон как далеко. Советует начать учебу в Рубашевке, там есть знакомые и пожить можно. Да Ванька о пятом классе пока и не думал, надо еще четвертый закончить. Какие-то Рубашевка, Синявка, Артюшкино! Ну, дает! Пообещал к школе пальто и новую шапку пошить, ботинки сапожнику заказать. Один раз уже обещал. Брешет, наверно, и сейчас... Вообще-то Ваньке было над чем подумать. Учиться где-то, а не дома ему не приходилось. А кто кормить его станет? Отец об этом когда-то говорил, но он не послушался...
Ванька еще раньше заметил, что пока крутится со скотиной, то как-то успокаивается и забывает обо всем плохом. Но в этот раз на душе никакого успокоения, мысли строчат, мучают: то о бабушке, то об отчиме с матерью...
Покормив живность, Ванька вернулся в дом. Играть на гармошке не хотелось. Достал из печки чугунок с еще теплым борщом. Налив в чашку борща и нарезав хлеба, стал есть. Поев, выпил кружку молока. Вот и пообедал. Потом холодной водой вымыл чашку, ложку и кружку. Гармонь в сундук убирать пока не стал. Еще поиграет, но попозже. Стекла двух небольших окошек разукрасил замысловатыми серебристыми рисунками мороз. Через них на улице ничего не видно. Стал дыханием рта и пальцами протирать на стекле круглую дырочку. Делать ничего не хотелось. В голове вертятся одни и те же мысли, в основном о бабушке: еще вчера она была жива... Завтра приедут мать с отчимом и все расскажут...
Нет, умел же отчим уговаривать мать, причем тихо, спокойно, без крика. Но если она со злости начинала его толкать и царапать, то и он от нее отбивался. У него это получалось картинно и легко. В спорах о переходе на работу в Курлак больших потасовок пока не было. Мать упрашивала отчима не отрываться от семьи, часто горячилась, срываясь на крик, плакала, показывая свою женскую слабость. Подобные сцены раньше вспыхивали чаще, но после того как отчим стал жить и работать в Анучинке, мать вроде успокоилась, хотя равно не до конца... Видно, имелись у нее на это какие-то причины, о которых Ванька просто не знал, но частенько вспоминал слова тетки Дарьи, что муженек-то у Александры больно молод и к тому же красив, а потому за ним глаз да глаз нужен и держать его на длинных вожжах никак нельзя. Вот мать и пыталась по-своему укоротить эти самые вожжи, да не всегда у нее получалось.
─ Ну чё ты все психуешь и психуешь, ─ говорил Сергей как всегда спокойно. ─ Я же с тобой советовался насчет перевода в райцентр? Советовался. Во всяком случае не без твоего участия решался этот вопрос. Да, меня там замучили всякие мотания, разъезды, и я просил тебя почаще приезжать, ведь так? Так. Ты приезжала? Иногда я по дороге забирал к себе, а тут Ванька, спасибо ему за это, хозяйничал. Вспомни, вспомни своими мозгами, как было.
Ты потребовала, чтоб я перевелся в Анучину, и я как послушный муж сделал это незамедлительно. Разве мы не вместе? Как можно говорить, что я тебя не любил и не люблю? Да побойся Бога! Больше всего на свете люблю. Могу об этом сказать кому угодно. Вон Ванька слышит наш разговор, и пускай знает, как я тебя люблю. Мне скрывать от него нечего.
После длинных словословий отчим нежно целует мать, обнимает, ласкает, и она вроде бы утихомиривается. Однако через какое-то время споры между матерью и отчимом продолжались, хотя накал этих споров уже шел к затуханию. Отчим добивался чего хотел.
Окончательно он убедил Александру в необходимости своего перехода на работу в Курлак после того, как решил выполнить данное Ваньке обещание. Еще осенью, перед тем как тому идти в четвертый класс, Сергей торжественно объявил, что свое слово непременно сдержит, то есть пойдет Ванька в пятый класс в новой пальтушке, а также в новой шапке и обувке. Ванька в это мало верил. Потом одно за другим стали происходить события, которые совсем отодвинули обещание отчима на задний план. Было не до того, и Ванька уже свыкся с тем, что должен постоянно донашивать Колькину одежду и обувку. В четвертый класс он пошел повзрослевшим, зная, что после четвертого придется определяться, где учиться дальше. Мать и отчим об этом нет-нет да напоминали. Правда, напоминать-то напоминали, но пока он с ними никуда не ездил. Впереди еще целый год учебы в Анучинке. А вообще он планировал посоветоваться с бабушкой и отцом, а потом уж определяться окончательно.
Если же говорить откровенно, то учиться в Рубашевке, Артюшкино или где-то еще ему ну никак не хотелось. Зачем учиться непонятно где и жить у чужих людей, если можно продолжить учебу в Бирюче, а жить у той же бабушки или у отца? Это устраивало его со всех сторон.
Но смерть бабушки перепутала все Ванькины планы. Ясно, что дядьки Григорий и Левон жить к себе его не возьмут. Да и с какой кстати брать, когда своей ребятни хватает. К тому же спорить из-за него с матерью, которая может что угодно выкинуть, они не захотят. Не-ет, ни за что не возьмут, а уж, казалось бы, роднее и быть некому, не какие-то там знакомые отчима в Рубашевке. Не рассчитывал Ванька и на отца: тот же еще до переезда в Анучинку дал понять, что спорить с матерью тоже не будет. Потому что бесполезно, спорь не спорь, а она его все равно к нему не отпустит. Была бы бабушка, он бы мог запросто жить то у нее, то у отца, и мать бабушке не стала бы перечить. "Как же все плохо", ─ горевал Ванька, понимая, что учиться скорее всего придется в Рубашевке. Ванька все время ходил мрачный и неразговорчивый. Отчим, чтобы развеселить, стал предлагать ему поиграть вечерком на гармошке и все удивлялся, как же он быстро освоил столь сложный музыкальный инструмент. Но Ваньку и игра на гармошке не веселила, ─ играл-то в основном "страдания", потому что сам страдал. А грустные мелодии всем надоедали. Уж на что мать любительница "страданий", и та стала говорить: "Вань, да сбацай ты чё-нибудь повеселей, а то прямо с души воротит".