─ Наконец-то появился! ─ воскликнул тот. ─ А я тебя заждался. Отец сказал, что ты корову пасти повел. Потрогав мешок, спросил: ─ Кому нарвал?
─ Овцам, кому ж. Чево хотел-то? ─ Ванька торопился домой, и расспросы Кольки его раздражали.
─ Да ты не спеши. Скинь мешок, дело есть, ─ попросил Колька.
Ванька сбросил мешок и уставился на Кольку:
─ Ну, говори, чего хотел-то?
─ Чего хотел-чего хотел! ─ недовольно буркнул Колька. ─ Ты только не обижайся, и спокойно пойми, ладно? ─ попросил он.
─ Да чё понять-то?
─ А то, что брат мой, Серега, бросил вас.
─ Как бросил?.. ─ оторопел Ванька. Сморщив лоб, он остолбенело уставился на Кольку: ─ Шутишь?..
─ Нет, не шучу. Забрал свое барахло, побросал на подводу и умотал в Курлак. Помнишь, вчера говорил про подводу, только я не понял, для чево она, ─ оправдывался Колька! ─ А твоей матери брат сказал, что она ему больше не нужна. Даже к нам не заехал! Значит, вчера из-за этого с отцом до крика ругался.
─ А что мать? ─ выдавил из себя Ванька, берясь за мешок с травой.
─ Воет в избе и никого к себе не подпускает. Отец заходил, а я тебя встретить решил...
"... Ну, вот и дождались!.. Обрадовал!.. А мать-то вчера ─ он так устал, у Сереженьки столько всякой колготы, смотри, не потревожь!.. И что же теперь будет? ─ сокрушенно думал Ванька. Мать в избе воет... Да как она теперь вообще жить-то, станет? Он же для нее ─ всё!.. Страшно подумать... Но чего же торчать, как вкопанному? Надо скорей к ней..."
Забросив рывком мешок за спину, Ванька трусцой побежал к дому.
─ Может, и мне с тобой? ─ услышал сзади Колькин голос, но ничего не ответил. Ему было все равно ─ с Колькой или без Кольки. Он как никто другой знал мать и ее отношение к отчиму. Да она сейчас может натворить все что угодно. "Мать есть мать, ─ говорил отец. ─ Бросать ее нельзя". А уж он-то сколько горя от нее натерпелся...
Вбежав во двор, Ванька отшвырнул топор, скинул мешок и прислушался. Из избы доносился то ли плач, то ли протяжный, душераздирающий вой. Сенная дверь распахнута настежь, сбоку от порожка на земле лежал скомканный кусок серой материи. "В нее была завернула гармошка, ─ подумал Ванька. ─ Выходит, и ее с собой, жадина, забрал? А я-то мечтал, что он подарит мне гармошку. Вот тебе и подарил...".
Ванька поднял этот кусок материи, аккуратно свернул его и положил на порожек. Хотел сразу войти в избу, да отвлекло блеяние овец. Ах да, голодны и ждут, чтобы их покормили. Подойдя с мешком к обитой слежками стойке для овец, Ванька вытряхнул им сразу все, что нарвал: пускай едят, а пойдет вечером за коровой, нарвет еще. Постоял, наблюдая как овцы сразу успокоились и, уткнув свои мордашки в пахучую траву, захрумкали. Овец Ванька любил больше, чем корову.
Огляделся. Кольки не было. Видно, решил не ходить с ним. Да оно и верно, какая необходимость? А вот ему тянуть нечего. Только вот что он скажет матери? Да и будет ли она его слушать? Эх, была бы жива бабушка... Ведь только ее мать сейчас могла бы послушать. Но чего теперь об этом...
Ох, как не хотелось идти в избу... Ванька боялся матери, когда она не в себе. Но и стоять истуканом сколько же можно? А вдруг все обойдется по-хорошему? Он ее успокоит, скажет, что как-нибудь и без отчима проживут. Хотя матери такие слова вряд ли понравятся. Что же делать?.. что делать?.. Ванька думал, прикидывал, а сам между тем осторожно скользнул в распахнутую избяную дверь и притулился на краешке лавки.
Мать сидела на неубранной кровати и уже не выла, как говорил Колька, а только громко и протяжно ойкала. "О-ой, о-ой!.." Лицо и глаза красные, опухшие. Ванька не выносил, когда люди рыдают в голос, тогда и его тянуло заплакать. В избе беспорядок, все разбросано, крышка большого сундука открыта и прислонена к стене. На столе чашки, ложки, нарезанный крупными кусками хлеб, горшок с молоком. Видно, мать собиралась покормить отчима, да не получилось.
─ А-а, пришел... ─ дрожащим жалким голосом произнесла наконец мать. ─ Небось слыхал, что стряслось?.. И ─ запричитала еще громче и заплакала сильней. Из этих ее причитаний Ванька смог разобрать только несколько слов, что все это Господня кара за ее грехи. Он сидел и молча дожидался, когда мать успокоится. Ему тоже хотелось, поплакать вместе с ней, но стерпел. "Это что ж тогда получится?" ─ думал, уткнув нос в горшок с молоком. Плача, мать нет-нет да вворачивала обрывки не понятных Ваньке слов. Наконец проговорила:
─ Как жить-то станем, сынок?..
Этого вопроса Ванька ждал и ответил сходу, не задумываясь:
─ Проживем как-нибудь и без него.
Мать вновь взорвалась стоном:
─ Да как без него-то?! Как! Ведь я так его любили, а он бросил!..
Успокаивать мать Ванька не стал, пускай выплачется. Сказав, что корову на выгон отвел, травы овцам нарвал, он налил в кружку молока и, взяв кусок хлеба, стал есть. Проголодался.
Крики матери стали понемногу затихать. Ванька ел, а мать глядела на него помутненными мрачными глазами, но расспрашивать или говорить о случившемся больше не стала. Пожаловавшись, что у нее трескается голова, мать, тяжело вздохнув, устало прилегла на постель.
"Вот и хорошо", ─ подумал Ванька, наливая в кружку еще молока.
То, что произошло между матерью и отчимом, было куда похлеще случая, когда мать убрали с председателя колхоза. Тогда она тоже крепко переживала: ушла от бабушки в дом на Новой Слободе и жила затворницей. Надо же, Ванька с бабушкой даже еду ей носили. Он и посейчас помнит сетования бабушки. "Беззаботность, чё тут скажешь", ─ говорила она недовольно. ─ Одним словом ─ завей горе веревочку". Бабушкины слова про веревочку Ванька понимал так, что мать сама себе страшно вредит.
Но тогда было лето и была умная и ласковая, все знающая и понимающая бабушка. Теперь бабушки нет и на носу зима, да и сам он учится в Рубашевке. Надо было что-то решать. Что сам-то он может сделать? Да ничего. Пришла мысль: а может, мотнуть к отцу в Бирюч и посоветоваться с ним? Так ведь отец скажет, что мать надо поддержать и не бросать в трудное для нее время. Да, тут все ясно, но вот школа? Если мать нельзя оставлять одну, то как быть с учебой? Выходит, что в Рубашевке ему делать нечего?.. Как Ванька ни раскидывал мозгами, всегда приходил к твердому убеждению, что все будет зависеть от решения матери. Посоветоваться бы с ней, но она в отрубе и слушать ничего не хочет. Говорит, что ей сама жизнь стала не мила. Состояние у нее просто ужасное, какое-то паническое, будто все-все в жизни потеряно навсегда. Буробит, что покончит с собой. Но зачем же ему-то об этом говорить? Сам ведь переживает...