А ведь как хорошо, когда они вместе и никто им не мешает! Да Ванька уверен, что без отчима им будет куда лучше и спокойней. Но говорить матери об этом сейчас не стоит, не поймет. Прикидывал, как бы поудобней спросить насчет учебы. Волновался ─ ребята учатся, а он сиди дома. Если бы отец узнал, то уж точно отругал бы. Мало ли, что ему не хочется ехать в Рубашевку?
Да учеба Ваньку тревожила, но было еще и то, то просто мучило. Да, именно мучило. Это началось давно, сразу после того как отец ушел из семьи, и ушел из-за матери. Она ему изменяла, говорила, что не люб ей, ─ Ванька это сам слышал. И вот, пытаясь понять, почему мать так ведет себя, Ванька пришел к нерадостному выводу: его мать-то, оказывается, "охоча на мужиков". Таких баб в Бирюче называли "гуленами". О связях матери с разными мужчинами ему пришлось услышать, когда она жила в доме на Новой Слободе. Это после неудачного председательства. Тогда она даже еду не готовила, а вот любовников к себе на ночь вроде бы впускала. Об этом добрые люди нашептывали бабушке Марфе. Даже называли, кто к ней захаживал, чтобы переспать. Бабушка и верила и не верила. "Мало ли что люди в своей злобе на бывшую председательшу могут набрехать!" ─ вздыхала. А время шло, разговоры о "нечестности" матери нет-нет да возникали. И с тех пор Ванька крепко запереживал: ну кому понравится слушать подобные разговоры о собственной матери? Расстраиваясь от злых ребячьих уколов, Ванька не раз думал, что если бы был поболе да посильнее, ох и дал бы этим "ночлежникам". Но приходилось терпеть, а к матери с такими вопросами и не подступишься.
Но вскоре у Александры появился анучинский ухажер, с которым она и раньше встречалась. И Ванька согласился, чтобы дядька Сергей стал его отчимом. Ну а теперь вот и отчима нету... Ваньку до боли в душе мучило, как поведет сейчас себя мать. Что если к ней опять зачастят "ночлежники"? Вот отчего Ваньке и не хотелось оставлять ее одну. Прервав невеселые мысли, Ванька начал было опять рассказывать чем занимался днем, но вдруг решил не тянуть волынку и прямо спросил насчет учебы. Вздохнув, мать отстранилась от него.
─ Мам, ты только не подумай, что мне так уж охота в Рубашевку ехать. Я, если надо, и учиться стану и с тобой сколь хошь побуду... ─ туманно изрек Ванька, ожидая каким будет ответ.
Александра опустила голову.
─ Учиться, сынок, надо, тут и думать неча... Вот соберу кой-какие пожитки да еду с собой ─ и поезжай в Рубашевку. Пошукаю насчет попутки. Без тебя мне будет хуже, но что делать? Не сидеть же вечно рядом со мной... Плохо, все, сынок, плохо, ─ горестно всплеснула руками. ─ К зиме не готовы, теперь вот думать надо, как заново жить станем ─ заново, чуешь? ─ Голос матери задрожал, и Ванька испугался, что снова начнется истерика . Вспомнив разговор с дедом Алексеем, сказал:
─ Корову на выгон будет Колька выводить, а местечко, где трава получше, я завтра ему сам покажу. И овцам траву он будет рвать. Ты только, мам, не переживай. ─ Ванька никак не хотел, чтобы мать опять заводила речь о том, как все плохо. Ведь кому-кому, а ему и без того ясно, что все лето жили ожиданием переезда в Курлак и зимовать в Анучинке никак не собирались.
─ Ладно, сынок, ты пока поешь, а я молоко в горшки разолью. ─ Мать пошла к загнетке. Ох, как же ласкало Ванькин слух это слово ─ "сынок", как хотелось, чтобы она почаще к нему так обращалась... Ванька принялся за еду, а мать начала разливать молоко. Между делом говорила, что с коровой-то хорошо, только вот чем ее кормить зимой? Ведь "он" так обещал, так заверял, что с кормом решит. "Он" ─ это отчим, понял Ванька. Но мать не стала продолжать эту тему, а к радости Ваньки сказала, что было бы хорошо, если б он почаще навещал ее. Ванька заверил, что обязательно постарается. И мать впервые за долгое время улыбнулась.
"Может, и в самом деле очухалась?" ─ подумал Ванька, запивая хлеб парным молоком.
А с утра мать вновь захандрила, погрузившись в уже знакомый Ваньке "отруб". Лежала, уставившись в одну точку, и молчала. В такие моменты ей говори ─ не говори, проси ─ не проси, все бесполезно. О своем вчерашнем обещании покумекать насчет попутной подводы в Рубашевку даже не вспомнила. Хорошо, что Ванька привык сам рано вставать, а то спал бы и спал. Поев хлеб с картошкой и запив простоквашей, Ванька сел на лавку поближе к кровати и стал ждать. А чего ждать-то и сколько ждать? Может, сразу и спросить? Как скажет, так и будет. Ишь как опять распереживалась, бедная! А вчера вечером вроде уже была нормальной, даже улыбалась. Вот и пойми ее...
Во дворе послышались голоса, и вскоре в избу вошли Колька и тетка Дарья с мужем. В руках у деда Алексея дорожная сумка. Тетка Дарья сразу метнулась к матери:
─ Ну чё ты? Опять расклеилась? Да будя переживать-то, будя!
─ Кончай, Александра, бока в постели протирать, ─ подал голос и дед Алексей. ─ Было б из-за чево страдать!
Присев рядом с Ванькой, Колька спросил:
─ Ты корову куда отводил?
Ванька стал объяснять, понимая, что раз Колька заговорил о корове, то в Рубашевку идти или ехать придется. Да и сумку тетка собрала, скорее всего, ему в дорогу. Мать-то откуда чего возьмет? Поставив сумку у порога, дед Алексей подошел к кровати. Помолчав, буркнул:
─ Ну и долго вы тут тары-бары разводить будете? Мне ведь ехать пора. ─ Тетка Дарья стала объяснять матери, что муж подвезет Ваньку до полдороги, а то и дале, а там уж он и сам как-нибудь до Рубашевки доберется. Чево сидеть-то ему тут? Дед подтолкнул Ваньку к матери ─ мол, прощайся да поедем. А чего прощаться! Ванька подошел к матери, спросил можно ли ехать. Та кивнула, что-то пробормотала, но он не разобрал. Кое-что из теплой одежды мать вечером, правда, собрала: впереди как-никак зима.
Пока Ванька кружился по избе, как бы чего не позабыть, дед негромко говорил:
─ За мать дюжа не переживай. Приглядим и если чё поможем. ─ Потом добродушно прогудел в сторону Александры, что малый-то у нее растет хозяйственный, радоваться надо.
Тетка осталась с матерью, Колька повел корову на пастьбу, а Ванька с дедом отправились на ферму. Дед запряг там в подводу лошадь, и они поехали в сторону Рубашевки. Подбадривая вожжами и протяжным криком ─ "но-о!" пегую кобылку, дед Алексей с Ванькой ехали на телеге по проселочной дороге. Только что Ванька ломал голову, как будет добираться до Рубашевки, а вот уже и едет с самим дедом. Чудеса и только! Где, интересно, дед его высадит? Он не слишком-то говорлив. К Ваньке поначалу, как перебрались в Анучинку, относился хорошо, но потом непонятно почему стал недолюбливать, а точнее ─ просто не замечать его. А теперь вроде бы опять полюбил. Матери вон расхваливал, какой он хороший. Ванька и сам не привык много болтать, а вот думать ему приходится ой-ё-ёй сколько. И вообще-то, на душе тоскливо. Ну а чему, собственно, радоваться? Мать до сих пор сама не своя. Неужели в отчима уж так втрескалась, что все остальное ей нипочем? И даже он тоже нипочем? Хотя вчера же обнимала, сынком называла. Может, еще будет любить как отчима? Просила, чтоб почаще домой наведывался. Выходит, будет скучать. Ему надо ради нее постараться. Он уже решил, что учиться станет по-своему. Надо только все толком обмозговать. Мысль-то совсем недавно в голову пришла...