─ Вот и "ой-ой!" ─ буркнул дед. ─ А ведь когда тащил из утробы, вроде бы еще пошевелился. Да что толку...
─ Куда девать-то его? ─ спросила мать.
─ Чё-нить придумаем. ─ Дед устало разогнулся. Руки у него в крови, на штанах и старых сапогах пятна крови и кусочки мяса.
С разделкой туши, а потом и обменом мяса на другие продукты провозились до позднего вечера. Ваньке было больно смотреть, как мать торговалась с соседями за каждый кусок против муки, зерна, картошки. У него страшно разболелась голова. Хотелось уснуть, позабыть обо всем. Была корова, и никогда теперь у них ее уже не будет. Душа просто разрывалась от горя...
После ссоры с матерью из-за ее николаевского гостя и смерти коровы Ванька не находил себе места. Пора бы уже обратно в Рубашевку продолжать учебу, ведь последняя четверть такая короткая, но его будто кто крепко-накрепко к Анучинке веревками привязал. Был мрачен, неразговорчив, ну точь-в-точь как мать. Той тоже не до радости: во дворе никакой живности, а к такой нищете она с детства не привыкла. Задуматься, причем крепко, заставляла и ссора с сыном. Николаевский ухажер ей нравился, она на него рассчитывала: как и Сергей, работал в торговле и мог в случае чего помочь. К тому же клялся, что влюбился с первого взгляда, пообещал с женой развестись. Да и внешностью был нисколько не хуже Сергея. А ей нравились красивые, молодые, да и тому же и с положением мужики, потому и сцепилась с Ванькой. Ведь все складывалось как нельзя лучше, но заявился сынок и все испортил. Такого еще не было, чтобы он вот так бесцеремонно влезал в ее личную жизнь. Ухажер-то теперь Анучинку за версту станет обходить, не то что в дом прийти. А если все-таки ненароком заглянет, нет, вряд ли. Ведь Ванька напрямую, паршивец, заявил, что видеть его тут не желает. Весь в батяку, а может, и в нее ─ такой же упертый. С ним надо как-то по-другому, угрозами да подзатыльниками не возьмешь. А вот на ласку он может откликнуться. Александра была вся в раздумьях. За выходку сына можно было выдрать и похлеще, но какой с того толк? Ведь убежит в Бирюч к отцу или к другим родственникам, и потом попробуй вытащи его оттуда. Да и сраму не оберешься, когда узнают из-за чего сын от нее сбежал. Нет, тут надо как-то по-иному. Как бы ни была зла, а подход нужен другой, ласковый...
Целый день Ванька будто лунатил бродил по двору, где еще больше расстраивался. Уходил к Кольке и сидел с ним на крыльце. Колька его понимал, но со своими советами не лез.
Ванька молчал до самого вечера и на второй день. Он считал, что мать его сильно обидела и вообще он ей, видно, стал совсем не нужен. Хотя ведь еще недавно было по-другому, он же это чувствовал. А тут из-за какого-то торгаша стала его мутузить. Ну, он ей еще выскажет, а коль не поймет, то вовсе уйдет. Только вот к кому? В семье отца скоро третий ребенок появится. Он опять скажет, что мать бросать нельзя, и посоветует вернуться. Вот если бы послушал отца до переезда в Анучинку, то все было бы по-другому. Ничего хорошего не могли посоветовать Ваньке и тетка Дарья с Колькой. Говорят: сам решай, чай, не маленький.
На второй день, к вечеру, мать вдруг сама затеяла разговор.
─ Ну и долго будем в молчанку играть? ─ спросила уставясь на него холодными глазами. ─ Тебе учиться надо, а ты об том, поди, и не думаешь. Как понимать?
Но Ванька не стал говорить про учебу, а сразу загвоздил главный вопрос, который его постоянно мучил.
─ Скажи, мам, за что ты меня так ненавидишь? Что я тебе плохого сделал? ─ И, быстро-быстро заморгав глазами, словно готовясь заплакать, стал дожидаться ответа. Ведь от того, что она скажет, зависело все. Вопрос этот и раньше хотел задать матери, но не решался.
Александра мрачно поглядела на Ваньку, потом опустила голову.
─ Я ведь хоть и маленький, но все понимаю... ─ почти прошептал Ванька.
─ И чево ж это ты понимаешь?! ─ удивилась мать, посмотрев на Ваньку как-то по-новому, как на взрослого.
─ Да ты сама сто раз говорила, что жить тебе мешаю... Эти слова Ванька выдавил из себя с большим трудом. Боялся, что не сдержится, разревется и никакого разговора тогда не получиться. Но ведь он все это не выдумал, он постоянно ощущал, что матери куда больше доставляло удовольствие проводить время с отчимом, а не с ним.
Сколько раз зимой и летом она уматывала к нему в Курлак, оставляя Ваньку одного! Неужели не чувствовала, как ему без нее нелегко? А за николаевского ухажера не просто вступилась, а прямо, стала лупить! Выходит, он ей дороже сына? Разве не обидно? И не известно, чем бы все закончилось, да вот корова помешала, что не вовремя стала телиться, но так и не растелилась.
─ Вон даже как?! ─ всплеснула руками мать, но не злобливо, а скорее удивленно. ─ Ну а еще что, сынок, матери своей скажешь? Ты, гляжу, только плохое запоминаешь, будто хорошего ничего и не было.
─ И хорошее помню, все помню! Приезжал из Рубашевки, а ты так радовалась, что даже в лоб и в макушку целовала. Знаешь как мне было хорошо...
Александра охнула:
─ Говоришь так, будто раньше не жалела, а одни подзатыльники отвешивала! Хочешь, я и сейчас тебя, сынок, поцелую? ─ Мать поднялась с сундука, подошла к Ваньке и поцеловала в щеку, в макушку, прижала голову к своей груди.
В наступившей вдруг тишине было слышно, как во дворе взбалмошно прокудахтала курица и как учащенно билось сердце матери. И Ваньке вдруг расхотелось обострять разговор. Ведь не такая уж она и плохая. Сама постоянно ноет, что жизнь не клеится, а он понять этого не хочет. Недавно призналась, что как мать она плохая, а он успокаивал, что хорошая, даже решил ее чем-нибудь порадовать. Стал чаще приезжать домой и лучше учиться. Но почему она не хочет, чтобы они жили вдвоем и им никто-никто не мешал?..
Славно читая Ванькины мысли, мать стала негромко говорить о том, что его волновало. Но ее слова Ваньку никак не устраивали. Он и раньше слышал, что она еще молодая и ей хочется иметь нормальную семью, да вот, как на горе, пока не получается, а с собой она ничего поделать не может. Повторила, что как мать ─ никакая и ей перед Ванькой стыдно. Хотя и он должен ее понимать. Зачем же только о себе думать? Ей тоже в жизни несладко приходится. Потом стала умолять, чтобы Ванька не встревал в ее личную жизнь, уж как-нибудь сама в ней разберется. И тогда и ему и ей будет хорошо. Упрашивая Ваньку, мать целовала его, если поначалу Ванька был очень зол, то после ее ласковых слов и поцелуев смягчился: ведь и впрямь ее понять можно. Да и много ли ему от нее надо? Вот лучше б всегда его так жалела и ласкала, чем какого-то чужого дядю, тогда совсем станет хорошо. И он постарался бы ее не обижать.