─ Ты чё, совсем сдурела?! Кого бьешь! Убери грабли, убери!.. ─ Кое-как отбила Ваньку. Он ревел. Такой мать еще никогда не видел. Она размахивала руками, грозилась, рыдала, рассказывая тетке сквозь слезы, что выговорил ей родной сынок.
В избу осторожно заглянул Колька. Поманив рукой Ваньку во двор, Колька выпалил, что он забрал наконец у брата гармонь. Ванькины слезы вмиг высохли ─ врешь?! Но нет, Колька не врал. О потасовке с матерью не разговаривали. Теперь-то Ванька понимал, что и ему надо было вести себя как-то посдержанней, а не бухать, сгоряча. Мало ли что дурной Славка мог наболтать. А он совсем голову потерял и мать довел до безумства...
Да спасибо Кольке, что поднял настроение гармошкой. Вместе пошли к деду, и Ванька, взяв в руки гармонь, заиграл "Страдания". Деда дома не было, и ребятам никто не мешал. Потом пришла уже угомонившаяся мать. Посидев и повздыхав, вежливо позвала Ваньку домой.
─ Идем, сынок, ─ сказала тихо, ─ будем ужинать. ─ Он встал и послушно пошел за ней, а следом Колька нес гармошку. "Пускай Ванька вечером на ней поиграет и совсем успокоится", ─ думал он.
Вечером в избе царила, как любила выражаться бабушка "тишь, гладь, да Божья благодать". Ванька потихоньку наигрывал разные мелодии, иногда умолкал и слушал мать. А та, распарывая френч, вспоминала, как работала когда-то председателем колхоза. В колхоз входило четырнадцать поселков, а правление было в Кирилловке. Ничего, справлялась. А потом начались всякие неурядицы, хозяйство ослабло, и ее с председательства турнули. "Из-за этого, может, и вся моя жизнь пошла наперекосяк, ─ сказала мать в сердцах. Со мной считались, в пример мужикам ставили, а как не заладилось, так сразу стала никому не нужна!" ─ возмущалась мать.
─ А может, так и лучше? ─ вздохнул Ванька, вспомнив, как радовалась бабушка, когда мать убрали с председателей.
─ Ничего не лучше! Просто я неграмотная, да и жизни еще не знала... Вот кабы мне побольше грамотенки... ─ размечталась Александра.
Чувствуя, что мать в настроении, Ванька завел прежний разговор. Опять убеждал, что не надо ей никаких мужиков привечать, ведь толку от них семье нету, все равно бросают. Показалось, что мать слушает и все понимает, но ошибался. Ванькины слова ее только злили, просто не хотела снова поднимать бучу. От прежнего взрыва еще не отошла. Насупившись, спросила:
─ Как там... Тимофей-то поживает?
─ У него все нормально, ─ с гордостью за отца ответил Ванька. ─ Третьего ребенка ждут. ─ Помолчав, негромко, вроде как сам себе, буркнул: ─ Отец не такой как все...
А мать... Мать вдруг выдала, что теперь-то и сама сожалеет о разрыве с отцом, да видно, такая уж ей досталась судьба. Опять стала просить Ваньку, чтобы не лез в ее жизнь, так будет лучше и ему и ей.
─ Мне?! ─ удивился Ванька. ─ Да ведь ребята смеются!
─ Кто смеется? Назови! ─ зло зыркнула мать. Потом махнула рукой: ─ А-а, у нас с тобой все не как у людей...
─ Вот сошьешь пиджак, и уйду я опять в Бирюч, ─ предупредил Ванька. ─ Не буду тебе мешать...
Продолжая распарывать френч, мать ничего не сказала, пообещала, только, что к утру пиджак будет готов. Пиликая на гармошке, Ванька представлял, как было бы здорово, если б он побыстрей подрос и стал сильным-пресильным. Уж он проучил бы этих наглых мужиков, которые обманывают мать. Все до единого получили бы за свои издевательства. А пока ему лишь хочется, чтобы она его слушалась. Ведь он ей не хочет плохого. Столько раз об этом талдычил, да что толку? Порой ходит как больная, словно что-то потеряла и никак найти не может. Ее тогда ничто не радует и к ней лучше не приставать. Вот и сейчас, похоже, лучше помолчать...
Вволю наигравшись на гармошке, Ванька юркнул в постель, но уснул не сразу; молча наблюдал за матерью. Она же была всецело занята френчем. В доме тихо, только монотонно тикают настенные ходики. Слышно, как мать со стуком кладет на стол ножницы, которыми кроила пиджак из распоротых лоскутов отцова френча. Что произошло между ними днем, Ваньке даже вспоминать не хотелось. Сейчас мать успокоилась. Когда он еще не ложился, предложила попить молока, целый горшок кто-то принес. Ванька выпил полную кружку и вспомнил про свою корову и неживого теленка. Так и не спросил Кольку, куда же дед Алексей подевал его. Кругом все переживают, что надвигается голод и что на огородах, поливай не поливай, все жухнет. Подумал, что завтра надо будет сообщить матери о ее отце ─ что ушел собирать подаяния и пропал... Вот ведь незадача, и как жить-то дальше? Была бы корова ─ и горя не знали б, теперь это и мать понимает. Глаза у Ваньки стали слипаться. Напоследок решил, что завтра отнесет Кольке гармошку, наденет новый пиджак и уйдет в Бирюч. Мать не хочет, чтобы он был рядом с ней, он и не будет... Тихо-то как, вот бы всегда так было...
Спал Ванька крепко. А когда проснулся, мать уже суетилась. И какая-то взволнованная, на глазах слезы. Может, жалеет, что он уходит? Или во сне что лишнего наговорил? Мать сказывала, что иногда он во сне разговаривает...
Но причина оказалась совсем в другом. Мать бросилась прощения у него, что совсем запорола пиджак. Кроила-кроила и докроила, что ничего из ее кройки не вышло. Умоляла простить и не говорить отцу. Плакала, что такая вот она у него неумеха.
Ваньке стало жаль мать, да и не любит он, когда кто-то плачет. Мать так старалась, почти всю ночь не спала... Ванька обнял ее и стал успокаивать. Пообещал отцу не говорить, да он потом о френче забудет, а мать опосля что-нибудь придумает.
После обеда простился с матерью, Колькой, теткой Дарьей и ушел в Бирюч.
К своим постоянным пешим походам из Анучинки в Бирюч, Рубашевку и обратно Ванька давно привык, хотя километров каждый раз отмерять надо было. Тяжелей всего зимой, в весенне-осеннюю слякоть, да и была бы хоть хорошая обувка. Зато по дороге о чем только не передумаешь ─ никто ж не мешает.
Вот и сейчас, казалось бы, радоваться надо. Ведь раньше, когда подходил к Бирючу, сердце так томительно ёкало, так ёкало, что от радости чуть из груди не выскакивало. Но то было раньше, когда жива была бабушка и дома, в не полюбившейся ему Анучинке, было спокойно. В голове крутятся одни и те же невеселые мысли: как же дальше жить-то? Как? Мать верно подметила, что у них все не как у людей. Но ведь не Ванька в этом виноват! Она обижается на свою судьбу, что жизнь, как ей хотелось, не получилась. А на кого же тогда Ваньке обижаться? Чем и перед кем он провинился? И куда податься? Жить с ней, видеть, как захаживают "ночлежники", и молчать он не сможет. Не-ет, не сможет и не смолчит, пускай что угодно с ним делает! А раз так, то совместное проживание с матерью вряд ли получится. С отцом можно было бы пожить, он его от себя никогда не гнал и не гонит, но семья-то у самого вон какая! Отец все понимает и сочувствует Ваньке. Хотя и напоминает, что ребята его возраста в Бирюче уже вовсю начинают работать, а в четырнадцать ─ трудятся как заправские мужики. Но ведь Ваньке и учиться надо! А на что учиться и у кого жить? У матери ни денег, ни еды. Выходит, надеяться надо только на себя. Отец советует пасти скот. Пастьбе нисколько не помешает, что не вышел ростом. Мал, да удал, подхваливает отец. Бабушка тоже говорила, что если он будет хорошо работать, то станет заметным человеком. Отец даже обещал помочь, если станет учиться. Но Ванька с этим не согласен: батя сам еле-еле концы с концами сводит, с долгами за постройку дома так и не рассчитался, какая уж тут помощь.