— За Первого. Логоса. Иисуса Христа.
Он не любит говорить о себе, скорее молчалив (обычная реакция: «Ах, пишите! Вот я вам сейчас всю жизнь свою расскажу — не поверите. Давай по первой!» — боятся забвения). Тем не менее из отдельных фраз, ответов, реплик, интонации и жеста (вдруг поднимет искореженные руки, словно защищая лицо, или мелко перекрестится), из деталей скромных, но бесценных (эти глаза видели все); а также зная бесовскую походочку эпохи по мертвым телам и живым; а также владея даже скудной слезой воображения — можно набросать набросок.
Тысяча девятьсот десятый год. Староконюшенный переулок, «великолепный мрак» своего сада. Любимая няня (где же кружка? я хочу выпить за няню-крестьянку и за родной патриархальный уклад погибающей Москвы — но не погибшей: те же книжки — неопалимая купина классики — читал я, те же сказки, так же молилась бабушка; мама: «Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю, тихо светит месяц ясный в колыбель твою»). Не ясный, а красный. С семи лет красный. И голод — до пятьдесят седьмого: временами ослабевающий (при нэпе, на фронте), временами доводящий до галлюцинаций и видений. Но об этом позже.
Прогулки с отцом. Отец. Известного адвоката тягали, покуда не заступился не менее известный террорист, избежавший казни при царизме и памятливый; адвокат затаился в бухгалтерах, в отчаянии. «Нашим детям, и внукам, и правнукам Бог знает до какого колена отвечать за то, что мы защищали убийц». А убийца, прежде чем перейти в вечность с пулей в черепе, успел пристроить сына нетрудового народа в школу первой и второй ступени и на юрфак. Но и об этом позже.
Итак, прогулки. Алая заря, но солнце заходящее в обреченных церковных стеклах. Да нет, Деникин взял Орел, Сибирь отрезана, скоро, Бог даст, скоро! Зазвонят колокола, и триумфатор-всадник на белом, как первый снег, коне въедет в первопрестольную. А пока — последняя служба в Успенском соборе, православный прах и тяжелая царская красота Третьего Рима, мама плачет, крестный ход с Патриархом, за кремлевскими стенами поджидают безумные когорты с Лубянки — так обещали, на это шли. Прощайте, братья и сестры, благословимся же на муки и на смерть во имя Господне! Распахнулись кованые ворота — а где же демоны в кожанках? неужто испугались? — навстречу христианский люд, заполнивший катакомбы и римские холмы при Нероне, византийские стогны града и Святую Софию при падении Константинополя, европейские средневековые равнины под Бичом Божьим — Атиллой, улочки древнего Киева и Красную площадь, тысячи тысяч сестер и братьев, слезы сладчайшие, руки тянутся к хоругвям и друг к другу — всем достанется!
Демоны не испугались, вместо крестных ходов и крестовых походов — псевдоегипетские церемонии у новой святыни, с набором на трибуне новых святых, попирающих спрятанный в мраморных недрах нетленный труп (и во имя трупа!), народ — зачарованный странник, нерушимый радостный строй, руки тянутся, тянутся в пустое небо. Левой! Левой! Левой! — Смерть! Смерть! Смерть!
Но и об этом позже.
Убогие школьные ступени — зато свобода, никаких отметок, знаний, никакого буржуазного контроля («Вот перед вами, товарищи, скелет: череп, позвоночный столб, конечности, ребра… Где вы видите душу?.. Правильно, ее нет. Ну-ка хором: души нет!») — зато суды: по вечерам, искореняя шовинизм, дети — никаких детей, детей не положено — товарищи судят русскую историю и классику. Особое пристрастие питая к покойным императорам (Покровский: и Петр Великий, зараженный сифилисом… пустил бы стрелу по верному адресу: чем занималась и как лечилась эмиграция в эмиграции?), а также к Онегину, Печорину, Обломову… Мало поставить к стенке живых: вскрыть отеческие гробы и сладострастно перебирать кости, чтоб забылось самое имя, опозоренное, взятое в плен, — «Россия» — ее пленил призрак, который, побродя по Европе и обретши плоть, перешел в разряд вурдалаков: кровушки! кровушки мало! А пока что все ступени сбегаются слушать блестящего защитника.
Студенты. Большая Никитская. Обычное право, международное, гражданское, уголовное, законы Хаммурапи, кодекс Му, Юстиниана, Феодосия, Наполеона, английские прецеденты, Русская Правда, Устав Владимира Мономаха, Судебник Ивана Грозного, петровские реформы, екатерининские, Александра I, Александра II, Александра III, Николая Кровавого… революционное правочутье заменит все.