— Что вы хотите?
— Наверное, виски? Так полагается?
— Я не знаю, как полагается.
— Ну а обычно как? Виски?
— Для меня все это необычно, — сказала она всерьез.
И тут какие-то сложности! Однако, парень, не наглей, предупредил сам себя, ощущая подступающую веселую какую— то злость.
— Я пошутил, Лилечка, должно быть, неудачно. От волнения. Но выпить требуется.
— Так виски?
— Один черт. «Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик».
— А дальше?
— «Так Постумия велела, повелительница оргий».
Она села напротив в уголок кресла, вся уместилась в нем, подобрав ножки в красных бархатных башмачках. Выпили из сосудов причудливой формы, изысканно безобразной (можно так сказать?), все тут было чуждо ему, и «чужое» притягивало, влекло. Она влекла, да. Она сказала:
— Подать что-нибудь поесть?
— Ничего не надо, и так хорошо. Хорошо?
— Хорошо-хорошо-хорошо! — засмеялась.
И все-таки он попытался опомниться, спросив в упор:
— А муж где?
— Мужа нет.
— Должен быть. Все слишком шикарно. Крупный босс, подпольщик или иностранец?
— Он умер.
— Так вот от чего вы освободились.
Митя расслабился, закурил, тайна тривиальная, в бальзаковском буржуазном духе: богатый, старый, постылый и тому подобное. Теперь развлекается. Веселая вдова в черном, мраморный склеп. Вдруг повеяло «нездешним» холодком…
— Надеюсь, вы сейчас не с похорон?
— Пусть вас это не волнует.
— Когда он умер?
— Уже десять дней, — передернула плечами, отгоняя неуместную тень, ясно улыбаясь (сколько, однако, ей лет?). — Я ж не виновата, что вы достали билет на этот рейс.
— Отчего умер?
— Отравился.
Вот это женщина освободилась!
Почему-то ни секунды он не сомневался в ее вине, в ее родстве — древние сестры Алчность и Похоть… и какой соблазн в маленьких белых руках, унизанных каменьями в золоте, в пестрых глазах, аленьких башмачках. Жгучая жадность — художника или мужчины? — заставила подсесть к ней, склониться, чтоб спросить шепотом: «Это вы его…» Но она опередила вопрос, пояснив равнодушно:
— Грибами.
— Это вы их собирали?
— Вы думаете… — она засмеялась тихонько. — Нет, это сюр! — провела руками по его лицу, по шее под воротом свитера, забралась глубже; прикосновение горячих пальцев и хладного золота действовало особенно возбуждающе; вмиг сняла драгоценности, бросила на столик перед собой; но и в объятиях он не мог отвязаться от картинки заколдованного леса, кто-то пробирается, шуршит листвой, а в укромных уголках растут-поджидают… потом забыл.
День кончился — впрочем, дня не было, стояли вечные сумерки ночника в русско-иностранной березовой роще — он чувствовал с тоской (дальним слабым предвестьем сокрушительного похмелья): пора. Пора, мой друг… куда, мой друг?
— К жене? — спросила Елена как бы между прочим.
— Теперь туда нельзя.
— Отчего же? Никто не узнает.
— Нельзя.
— Слушай, Митя, — схватила его руки, встряхнула, и страсть передалась вдруг физически неистово, он с усилием высвободился. — Переезжай ко мне.
— Зачем?
— Ты будешь свободен, обещаю. И этого добра нам на какое-то время хватит.
— Твоя свобода — мания, — сказал он не ей, а себе. И тут, и тут он сосредоточен на себе! Нет, все-таки я монстр какой-то. — Лилечка, — заговорил нежно, ласково, — на кой я тебе сдался? Ты через неделю забудешь, как меня зовут.
— Не говори за меня, — внезапная гримаса исказила лицо; сколько же ей лет? — И ты меня никогда не забудешь.
— Никогда, — повторил он покорно и сам испугался этого ужасного, бесповоротного слова никогда. — Ну ладно, ладно, ну пожалуйста, запиши свой телефон, я прошу тебя.
Он оказался в вечерней зябкой Москве. Широкий угрюмый проспект вел вдаль, к огням в центре, Триумфальная арка за спиной, такая нелепая здесь — триумфы кончились. На ходу достал из куртки записную книжку (а то ведь не удержится и позвонит — нет свободы в вожделении!), вырвал листок, разорвал на две части, на четыре, на крошечные обрывки, летящие легкими пушинками в грязь на тротуар, на мостовую, — и снег кончился.
Итак, куда? Кураж отнюдь не кончился, он только разгорался, и приятно было, что никто — вообще никто — не знает, где он и что с ним. Он якобы в Прибалтике, беседует с Мефистофелем, выпал из пространства и времени. Митя расхохотался (хмель, сдерживаемый играми и ласками, начал разбирать в сырой свежести), встречный тип шарахнулся с опаской, что его еще больше, по-идиотски развеселило. Ну конечно, в Милое! Проверить ключи в сумке… а это что? янтарное ожерелье (банальный балтийский презент)… вдруг нащупалось нечто тяжеленькое… о! бутылка, непочатая. Скоч— виски. Как это любезно с ее стороны. Теперь этот «любовный напиток» всегда будет ассоциироваться с Прекрасной Еленой. А грибков нет?.. баночки маринованных… нет. Он зашелся от смеха. Все. Кончено. К черту!