Елена Дмитриевна замерла:
– И?..
– Я отбываю, Елена. Завтра в восемь.
– Что?!
Елена Дмитриевна без сил опустилась на кривоногий венский стул.
– Я уезжаю эшелоном завтра в восемь утра, – повторил Павел Иванович.
– И что ты там будешь делать? Латынь в окопах преподавать?!
– Дурёха... Я, прежде всего, офицер. Что прикажут, то и буду делать.
– Ах, дурно мне от этого! Дурно! – Елена Дмитриевна пошла шаткой походкой к окну, закрыв лицо руками. Вдруг через эти руки послышался смех, от которого Палыванычу стало страшно. После чего Елена Дмитриевна заговорила треснувший голосом: – Жизнь – в пропасть... Я вчера с Соней ходила отрезу купить на платье... На венчание наше с тобой. Вот... Идем мы по Никольскому, а на встречу нам компания. А в руках у них кружки жестяные. Большие такие кружки, денежку они в них собирают... А на что денежку собирают, вы знаете Павел Иванович, а? Молчите? А я вам отвечу. На сапоги для солдат! На сапоги! Чтобы до Белграда босыми не шли...
– Это называется пожертвования, Елена Дмитриевна. Благое дело, во спасение души вашей...
– Вот и я преисполнилась благодати – пожертвовала... Знала бы, что и тебе эти сапоги – дала бы больше.
Елена Дмитриевна упала на диван, накрыв Павла Ивановича своими рыданиями:
– Па-а-ашенька-а-а! Уедем! Уедем сегодня же! Сейчас же!
– Нет. И знайте, Елена Дмитриевна, что я люблю вас.
Палываныч со знанием дела откидывал складки нижних юбок на её платье, расчищая себе путь к чему-то очень важному и так страстно желаемому... Преодолев ворох ненужных кружев, его рука прильнула к тёплому и нервному бедру Елены Дмитриевны, которое сделало подобие попытки отстраниться от этих прикосновений.
– Элен, представьте... А если это в последний раз? А если я умру в героическом бою и больше никогда не коснусь вас... Страшно это, Элен... Что мы может сделать зная, что, возможно, это последняя ночь, когда мы вместе? Давайте любить друга, Элен, и запомним эту ночь... Я хочу её запомнить, чтобы вспоминать потом, глядя в глаза смерти.
Неожиданно вернувшееся электричество прервало начавшийся было интересный момент и смутило обоих. Елена Дмитриевна села, быстро поправляя юбку и прикрывая свой припухший от слёз нос, а Павел Иванович муркал что-то напоминающее извинения и держал её за руку:
– Не уходи...
В размытых тоской и тревогой глазах Елены Дмитриевны был какой-то странный блеск, безрадостный и тяжёлый, но такой страждущий, что Палываныч понял: никуда она не уйдёт. Забыв про свой нос, она наклонилась к нему близко-близко, так что он мог бы поцеловать ресницы, обрамляющие её глаза цвета горчичного мёда, и тихо сказала:
– Я выключу свет.
Проходя мимо стола, она взяла с него субботние «Русские Ведомости», сего сентября 1914 года, сообщавшие, кроме прочего, в третьем столбце слева обстановку на фронте под неброским словом «война», и швырнула их в черную пасть спящего пока ещё камина.
***
На вокзале была траурная суета. Воинский поезд поглощал своим телом солдат, чтобы увезти их туда, откуда, быть может, они никогда не вернутся. Елена Дмитриевна стояла, уткнувшись в Палываныча, растягивая минуты расставания. Кто-то крикнул рядом:
– Степаныч, ну как? Тихо?
Некий Степаныч отозвался издалека:
– Порядок! Намедни бабы на рельсы бросались! А сегодня спокойно, слава тебе, Господи...
Кто-то плакал, кто-то выл, мелькали эполеты и знаки отличия на форме, мелькали суровые, потерянные лица, мелькали глаза – пустые и страшные, смелые и пылкие, с огнём, и совсем потухшие...
– Куда теперь? – спросила Елена Дмитриевна.
– На север, на Москву... Больше не могу сказать. Военная тайна, – ответил Павел Иванович, пытаясь улыбнуться. – Я напишу при первой же возможности. Элен... Я помню о вас всегда, что бы ни случилось, вы в моём сердце... А сейчас, уходите, пожалуйста, я прошу вас.
– Да-да... Я понимаю.
Елена Дмитриевна отлепилась от серой шинели – не глядя поцеловала Павла Ивановича и ушла в толпу, быстро и не оглядываясь.
...На неизменно небезлюдной привокзальной площади терзали кусок кренделя сизые голуби, цокали подковами рыжие дончаки под лихими казаками, охраняющими городской покой, цвели на клумбах астры, и щурились на раннее солнышко местные коты. На часах вокзальной башни было без четверти восемь. Елена Дмитриевна присела на горбатую скамью и стала наблюдать, как медленно исчезает эта четверть, а вместе с ней исчезают все её мечты и надежды... Она даже не заметила подсевшего к ней незнакомца, пока тот не заговорил:
– Бон жур, сударыня! Какое чистое утро, не правда ли? Прямо стихи писать хочется! Жаль, что я не умею!