И вот так как-то незаметно они стали друзьями. Не только друзьями, конечно, но сблизили их именно общие интересы, в том числе главный – интерес к жизни. Интерес Элли даже был… ее интерес к жизни был живее, если можно так выразиться. Она любила жить так ярко, как это возможно! Она любила рисковать. Нет, она не подпрыгивала на палубе базы на ветру без страховки и не швыряла свой маленький шаттл с неба на поверхность, как делали офицеры «Дельты». Однако со страховкой подпрыгивала с воодушевлением, и ветер подхватывал её хрупкую фигурку, швырял и с грохотом прикладывал о борт базы, а Элли потом вываливалась из скафандра довольная, с улыбкой от уха до уха. И шаттл она заводила на посадку практически в любую погоду, кроме совсем уж шквалистого ветра, виртуозно выверяя с автоматикой скорости, курсы и углы крена и тангажа, но никогда не передавала управление автоматике полностью.
Всю первую посадку с ней Коля провёл не просто зажмурившись, а обхватив голову руками. Он тогда еле-еле, держась за стенки, добрёл до своей каюты и рухнул на кровать. А через мгновение в каюту с визгом ворвалась Элли.
Самое интересное, что к кому ещё захаживала Элли, Колю совершенно не волновало. Вообще, совсем. Осознав, Коля удивился, но себе возражать не стал. Так-то поспокойнее, а то ещё тут страстей не хватало. Лишь несколько месяцев спустя узнал, что больше ни к кому.
– Элли, ты хочешь на Землю?
– Там те люди. А так хочу. Когда закончится – хочу.
Ох, что ж у них за язык-то!
– Что делать будешь?
– Что всегда. Только круче. У тебя есть знакомые военные?
Коля замялся… Непонятно было, как по-аборигенски сказать «типа того», аборигенский же почти бинарный, «да» или «нет».
– Может быть.
– Скажешь им? Они меня возьмут?
– Скажу. Не знаю. Элли… А ты нормально говорить можешь?
Элли, которая сидела, прижавшись к Коле, положив голову ему на плечо, вдруг выпрямилась и посмотрела на него, как будто первый раз увидела.
– Ник?.. А ты сам…
– Неродной язык, – быстро пояснил он.
Элли понимающе кивнула.
– Да, я умею говорить по-другому. Да, сэр, – она легко улыбнулась. – У нас принято было изъясняться не так, как здесь. Но так, как на «Джульетте», на Земле говорят многие. И я здесь привыкла. Было бы перед кем… – она вздохнула.
– Элли, – осторожно проговорил Коля, – а ты можешь со мной?..
– Зачем?
* * *
– Будто на скрипке играете, – Фёдор Пекинович залюбовался, как Маргарита Нарциссовна отрезает бочок печёного яблочка.
– Ох и мастер вы, Фёдор Пекинович, дамам приятствовать! – Матвей Юрьевич дружески похлопал повара по плечу.
– Милый Матвей Юрьевич, извольте не ёрничать, – почти без улыбки, с привычной ровной интонацией произнесла Дворянцева. – Благодарю вас, любезный Фёдор Пекинович. Комплимент засчитан. Однако, осмелюсь напомнить, я замужем.
Пекинович засмущался, покраснел и, прихрамывая, поковылял к дому.
– Иннокентий Аристархович, пойдёмте чай пить! – окликнула Дворянцева профессора.
А тот стоял у реки, сунув руки в карманы, и смотрел, смотрел.
Год прошёл. Даже больше. В апреле прошлого года в доме появился Коля Афанасьев, а сейчас уже август этого. Дом отстроили заново, теперь всё, как было. И в нём вновь затеплилась жизнь. Затеплилась – хотя уже не кипела как раньше, бурная, драматичная, радостная. Но Иннокентий Аристархович бывал здесь часто, даже чаще, чем прежде: работал, приезжал просто так, принимал гостей. Только две комнаты всегда оставались незанятыми – Петьки Шереметьева и Коли с Миленой. Коля-то, может, вернётся ещё. Хотя, каково ему здесь будет…
– Вспомнил? – послышался сзади голос Матвея Юрьевича.
– Вспомнил, – профессор грустно кивнул и вернулся к гостям. – А родители Миленочки так и не простили мне, что я не дал её похоронить как полагается.
– Ну, так и я бы на их месте не простил! Единственная дочь всё же. Совесть мучает? И поделом.
Прах Милены вместе с прахом того, неполного, Коли, который погиб во взорвавшемся пинге, развеяли здесь же, над рекой. Родители Милены возражали, но Иннокентий Аристархович не просто настоял, а распорядился. Сказал «так надо», а зачем, никто и не понял. Ну, да уж теперь-то чего…
К столу приковылял Ник. Побродил вокруг, принюхиваясь, и стал тыкаться мокрым носом в колено Матвея Юрьевича. Знал, что от дамы не добьёшься ничего, кроме брезгливого, хотя и дружелюбного, отнекивания, а от хозяина – потрёпывания за ухом да привычного уже: «Никуш, тебе это нехорошо». Вот мужчина этот седенький, который тут часто бывает, – другое дело! Всё время что-нибудь подкидывает. А когда хозяин отвернётся, может и пирожок какой дать или ещё сладкое что.