- Благодарю вас, мсье Жонар, тогда мы останемся.
- И вот что. Если от кого-то услышите… или Полин услышит высказывания… вы понимаете, какие… сразу же сообщайте мне. У нас четверо пациентов из России. Я объявил персоналу, что все, без исключения, политические воззрения должны быть оставлены за воротами. Могу я задать вам личный вопрос? Мать Полин – она ни разу не появлялась…
- Она отбывает наказание в тюрьме, - перебил я, дав понять, что не намерен развивать эту тему.
- Прошу прощения, - он снял очки и принялся старательно протирать стекла.
- Ну что? – с нетерпением спросила Полина, когда я вошел в ее комнату.
- Ничего, - я пожал плечами. – Остаемся еще на три недели, до конца курса. Если вдруг услышишь какие-нибудь гадости насчет того, что ты русская, сразу иди к Жонару. Но вообще не должно быть.
- Хорошо, пап. Страшно все…
- Да, - кивнул я. – Страшно. И ничего не поделаешь. То, чего не можешь изменить, остается только принимать.
- А про маму ничего нового? – спросила Полина, когда я уже шел к двери.
- Нет. Бабушка не звонила. По времени, ее должны были на днях отправить. В колонию.
- Пап, это плохо, что мне ее совсем не жаль? Жалко только, что она стала… такой. Но больше того мужчину. И женщину. Которые погибли.
Я не ответил. Вернулся, поцеловал ее и вышел.
Мне абсолютно было не жаль ни Ларису, ни Сорочинского. Только ту девушку, которой не повезло оказаться в неудачном месте в неудачное время. А насчет брезгливого сожаления, что все сложилось так, а не иначе… Я настолько наелся им за последние годы, что больше не мог проглотить ни ложки.
В новогоднюю ночь они ехали из какого-то клуба, Лариса была за рулем. Как выяснилось потом, пьяная и под наркотой. На мосту пошла на обгон и столкнулась в лоб со встречной машиной. Сама из-за правого руля отделалась переломом руки и сотрясением мозга, Сорочинский и другой водитель погибли сразу. Для полного комплекта Лариса с места происшествия сбежала. Задержали ее только утром, но алкоголя и наркотиков в крови оставалось предостаточно.
Полина тогда еще была в клинике после операции. Я узнал обо всем от своего отца: родители Ларисы на пару бились в истерике. Отец лететь в Россию не рискнул, теть Рита отправилась одна. Ни деньги, ни связи не помогли. У погибшей девушки оказалась очень влиятельная родня, которая отвергла мировое соглашение и нашла самого зубастого адвоката по автоуголовке. Вот тут в ход пошло все, в том числе и та информация, что была у меня: копии протоколов о пьяном вождении, договор на лечение в клинике, показания свидетелей. Олег с моего разрешения предоставил суду все эти материалы.
Грубое нарушение ПДД, неоднократное вождение в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, двое погибших, оставление места происшествия – все это тянуло на реальный максимум – пятнадцать лет. Отмазка в виде ребенка-инвалида не прокатила, потому что из-за кассации решение суда по опеке притормозилось. В итоге Лариса получила двенадцать лет колонии, причем настоящей, не поселения. Вопрос об опеке над ребенком снялся сам собой, а вместе с ним и проблемы бизнеса.
Свои акции Лариса подарила Полине, уже находясь под следствием. Когда я спросил отца, с чего вдруг ее так расщедрило, тот только усмехнулся. Уточнять детали не стал, и я счел за лучшее не расспрашивать. Что касается Сорочинского, у него не было наследников ни по закону, ни по завещанию, поэтому все его имущество как выморочное через полгода переходило в собственность государства. Это, конечно, создавало нам проблему, но решить ее сейчас все равно не представлялось возможным.
Полине я рассказал только в конце января, когда мы уже вернулись в Сьон. Операция и послеоперационный период прошли без осложнений, сердце молодого мужчины, погибшего в результате несчастного случая, приживалось хорошо, чувствовала себя Полина на удивление неплохо.
- Сейчас для нее больше опасны инфекции и несоблюдение режима, - отмел мои страхи Жонар. – Эмоции, даже негативные, не повредят. Хотя, конечно, постарайтесь смягчить.
Я постарался, но скрывать ничего не стал – ни алкоголь, ни наркотики, ни бегство с места аварии.
- Ее посадят? – спросила Полина, кусая губы.
- Думаю, да.
- Плохо… Но она хотя бы жива. А те люди – нет.
Больше она не сказала ничего. И вообще избегала этой темы, даже узнав приговор. Только вот сегодня…