— Шусс был хорошим архитектором Здесь чувствуется прошедшее столетие — Морера говорил по-русски почти без акцента Он был в Москве проездом в Астроград Завтра они улетали.
— Не Шусс, а Щусев, — поправил Вольд, любивший точность.
— Этот Мавзолей так прост и строг, — сказал Морера.
— Да Вся Старая Москва оставлена как вечный памятник Когда-то по ее просторным улицам и площадям сновали машины и ходили люди, теперь же эти улицы не вместили бы и сотой части москвичей.
— В Риме тоже есть Колизей.
— Это совсем не то не так.
Было уже поздно Шпили, каменные стены, дальние дома, шатры Никольской и Спасской башен словно растворились в морозном воздухе Только у горизонта, за темными домами светилось зарево — огни Новой Москвы.
Они вошли в Мавзолей, шагнули в другое тысячелетие Они остановились перед человеком с усталым лицом и запавшими глазами Казалось, он спал после смертельно большой работы Мягкие волны освещали его лицо, костюм с пуговицами грубой работы, стекла саркофага.
Вольд поднял глаза Матовые стены как будто раздвинулись, и он так ясно, так отчетливо увидел людей — солдат в обмотках и рваных шинелях, рабочих, женщин и мужчин Худые, потемневшие лица Вот он, Ленин, среди них — живой, улыбающийся, он разговаривает, шутит, смеется, потом на минуту остается один и, отложив перо, поднимает голову.
— Нам пора, — сказал Вольд.
У входа в Мавзолей все так же неподвижно стоял Красноармеец.
— Он охраняет его, — сказал Морера.
— Говорят, Красноармеец появился здесь ночью По крайней мере, поэт утверждает, что так и было «Красноармеец пришел из Прошлого, чтобы навсегда остаться здесь».
Они медленно отошли от Мавзолея Начиналась легкая метель.
Ботинки Красноармейца занесло снегом.
Сквозь снежную завесу они долго еще различали его фигуру на фоне старых каменных плит.
ЛАНДЫШИ
За четыре часа Валентина стала привыкать и к голосам, и к молчанию заповедного леса Она вспомнила, как пробиралась сюда в заповедник, и почувствовала, что краснеет Щеки ее запылали «Как девчонка», — подумала она И не оттого стыдно, что ландышей нарвала а отчего?
Она остановилась в раздумье Заколола волосы Сдула с блузки выцветший прошлогодний лист Ландыши, цветок за цветком, ссыпала в кожаную сумочку, осторожно прикрыла ее и щелкнула замком Минутная передышка Вверху, высоко высоко, прошелся над кронами ветер Шелест Снова легкий порыв — и где-то потревоженное дерево отозвалось скрипом Взволнованно вскрикнула птица И снова тишь.
Может быть, ей лишь казалось, что ему нравились ландыши? «Все равно, — подумала она, — там-то их нет совсем» Она редко задумывалась всерьез о том, что было там Впрочем, сегодня он расскажет ей И она увидит ту далекую реальность глазами сына.
«Как это называется? — припомнила она — Трансгрессия, нуль переход?» Именно сегодня, ровно в двадцать часов, ее сын сможет ненадолго появиться дома Впервые за три года Потом она увидит его снова лишь спустя пять лет, конечно, ее об этом предупредили заранее.
Разве это не чудо? Их поочередно переносят на Землю Пусть только на два часа, раз в несколько лет Сегодня это произойдет! Можно ли мечтать о лучшем подарке, чем звездное возвращение прямо домой?
…Однажды, давно, он подарил ей ослепительный букет первоцветов, и светлым майским вечером напоминали они о лесных тайнах и лунном серебре на речной воде. (Совсем не странно, что слова, изобретенные на все случаи жизни, забываются скорее.)
Когда она впервые потом услышала его по телеканалу оттуда, ей показалось, что голос его изменился. «Здесь мне снятся ландыши», — сказал он. Потом — молчание. Осталась лишь фраза о ландышах…
А как там? О чем можно узнать из телесеансов? Какая это была планета?
Лик ее бороздили песчаные дюны. Сколько ни всматривайся, ни рощи, ни поросшего кустарником склона, ни зеленеющей балки. Сухие нити желтого лишайника прятались под камнями, и пучки их были едва различимы на телеэкране. Ни птичьего гомона, ни плеска воды. Горячее зеленое солнце.
Стаи светлых ядовитых облаков носились над пустыней, цепляясь иногда за багровые пики у горизонта. Сверху, точно по невидимой трубе, устремлялись вниз потоки, взметая пыль и мелкий песок, тогда воздух мерцал и фосфоресцировал, а по равнине метались призрачные полутени. Игра зеленых лучей порождала миражи, столь же безотрадные: вверху висела опрокинутая безжизненная долина с рассекавшим ее сухим руслом умершей тысячи лет назад реки или вдруг небо ощетинивалось острыми зубцами скал, а между ними темнели пропасти.