Тройка согласно покивала. Что уж тут не понять. Страшно, но понятно. Да и почетно, наверное.
— Тогда — вперед. До завода добираемся поодиночке. Митинг в 18:30, к 18:00 быть на месте. Но, скорее всего, Старик опоздает, задержат его на Хлебной.
Георгий критически оглядел своих бойцов.
— Так, с товарищем Дорой все в порядке, выглядит как работница, это хорошо. Товарищ Василий, он и есть рабочий, тут вопросов нет. А вот к вам, товарищ Дита, есть вопрос. И вопрос серьезный. С вашей внешностью вы никак на работницу не тянете…
Дита собралась обидеться — с какой это стати он заговорил про внешность? Чем ему моя внешность не угодила? Что за хамство?!
— Нет, — засмеялся Георгий. — Барышня вы очень красивая, но в этом и проблема! Если бы вам была поручена роль телефонистки, машинистки, учительницы — все было бы идеально. А как работница — сразу вызовете подозрение, не похожи.
— Давайте ее мальчишкой оденем, — неожиданно предложила Дора. Георгий задумался.
— Слишком хорошенький мальчик получится…
— Слушайте, товарищи, а вам не кажется, что это крайне невежливо вот так обсуждать меня в третьем лице в моем же присутствии?
— Детский сад какой-то! — воскликнул Георгий. — Бросьте вы это ваше жеманство и кокетство! Мы тут не на благотворительный бал собираемся, мы делом занимаемся. Вежливо — невежливо — никого не волнует, понятно, барышня? Может, вас вообще снять с Дела?
Дита смутилась. Действительно, что это за неожиданный всплеск себялюбия. Обсуждается и правда серьезная вещь, как не провалить самое серьезное задание, которое выпадает раз в жизни, а ей, видите ли, стало неприятно, что ее обсуждают при ней же. Совершенно не революционный подход. Надо вытравлять из себя эти старорежимные глупости.
— Простите, — сказала она. — Я была неправа.
— То-то же, — пробурчал Георгий. — А где мы на нее мужскую одежду найдем? Хотя… погодите.
Он нырнул вглубь странной квартиры и через какое-то время позвал Диту. В комнате на кровати был вывален целый ворох одежды.
— Выбирайте.
И вышел.
Выбирать, собственно, было не из чего. Все штаны оказались велики, ни один картуз не вмещал в себя копну кудрявых волос, все рубахи висели как на пугале. Дора вошла, критически осмотрела несколько вариантов, вышла и сказала Георгию:
— Это была плохая идея. Это даже не театр, это — балаган. Пусть идет в своей одежде, возьмет портфель, выдадим ее за пишмашинистку из заводской конторы, делать нечего. Хотя есть опасность, что конторские ее не узнают, заподозрят, но тут уж как повезет. И да, красная косынка не повредит, мол, большевичка.
Дом в Щиповском напротив гранатного цеха был выбран крайне неудачно: все квартиры были заняты работниками завода, в некоторых жило по нескольку семей, двое странных людей — рабочий и интеллигентная барышня — обязательно привлекли бы к себе внимание. Поэтому Василий стал просто фланировать по переулку, а Дита присела на косую от старости скамейку за поворотом, договорившись с первым номером, что получив сигнал от Доры, тот достанет платок и высморкается.
Все это тягучее время ожидания она делала вид, что роется в бумагах, время от времени вынимая их из портфеля и рассматривая. Бумаги были дурацкие, строчки прыгали перед глазами, в смысл написанного не вникала, тем более, что ее трясло от волнения и предвкушения того, что должно сейчас произойти. Иногда Дита прямо холодела от мысли, что может быть сегодня умрет, но тут же эту негодную думу прогоняла: как такое может быть? Не может быть, чтобы ее убили, она совершенно этого не чувствует. «Но ты же сама готова убить человека? — возражал ей противный внутренний голос. — Почему же им тебя не убить?» Кому «им» — Дита слабо представляла, это были какие-то мерзкие великаны с револьверами и почему-то с дубинками, готовые забить ее насмерть. «Повторяю в стотысячный раз, — отвечала он внутреннему голосу. — Я готова стрелять (слова „убить“ она избегала, как Георгий избегал слова „теракт“) не в конкретного человека Владимира Ульянова по кличке Ленин.
Да как же не в конкретного? В очень даже конкретного. Наверняка, у него есть семья, дети, братья, сестры. Но с другой стороны, какая разница, хороший он семьянин или нет? Он может быть каким угодно человеком, но место, которое он занял в истории, необходимо освободить. Ленин — символ страшной диктатуры. Символ расстрелов в подвалах, уничтожения свободы слова. Символ новой охранки, которая по жестокости превзошла всех царских сатрапов. Вспомни, Фаня, что он сделал с эсерами, как приговорил к расстрелу Яшу, Митю, как он готов уничтожить всех, кто был ей дорог и мил».