«Гости», и это видно, натренированы, так ведь и она не вчера за оружие взялась. С одной стороны, жалко, что Натан в поле, с другой — и слава богу, что он мог бы сделать против этих громил? Ничего. Как этих поганцев стража у ворот пропустила-то? Надо будет им по голове надавать. Впрочем, это ж Яшка. Он без мыла куда угодно пролезет.
— Ах, Фаня-Фанечка! — пропел Блюмкин. — Зря ты так. Ты же знаешь, что мне тогда пришлось покинуть тебя не по своей воле, а исключительно по исторической необходимости. Не держи зла, красавица!
— Блюмкин! — восхитилась Фаня. — Ты что, все эти годы был уверен, что проблема в том, что ты меня «бросил»? Ты дурак, что ли? Ты хоть знаешь, что со мной было за все это время?
— Конечно, знаю! — охотно отозвался Яков. — Связалась с эсерами, бежала из Москвы, тогда от голода многие бежали, пробралась на юг. Потом — банда Махно, враг советской власти…
— А вот это — хрен тебе, Блюмкин. Я всегда была за советскую власть. Но без вас, без большевиков, без вашего партийного диктата и откровенного лицемерия.
— То, что ты говоришь, это не советская власть, а анархия.
— Так я и есть анархистка.
— Ой ли, — прищурился Яков. — Помнится, ты была искренней левой эсеркой, нет?
— Так и ты, Яшка, был левым эсером, нет? А теперь пламенный большевик. Чем они тебя купили? Пообещали не расстреливать? Так ты им не верь. Расстреляют и не задумаются. Ни на секунду.
Блюмкин расхохотался.
— Здорово тебя обработали! Думаешь, все большевики звери?
— А что, нет?
— Нет, конечно! Ты ж видишь, меня по всем законам должны были еще в восемнадцатом к стенке поставить, а я — вот он. По сей день живой. И не просто живой, а можно сказать, весьма оживленный. Ибо пока ты в Париже полы мыла, я готовил мировую революцию.
— Божечки, как пафосно! Как же ты ее готовил?
— Ты же не думаешь, что я тебе сейчас возьму и все секреты выложу? Сказал, чтобы ты поняла — мне доверяют. Хоть я чуть эту власть и не взорвал бомбой в германском посольстве. Это — аргумент, не так ли?
— А за что вы несчастного Митю Попова расстреляли?
— Была б моя воля — я бы не расстрелял. Но у партии были свои соображения.
— То есть, совесть, честь, идеалы — пустой звук? Главное — это соображения партии? Вот же ты гад…
— Ругаться можешь, сколько угодно. Но чего ты не понимаешь — к сожалению, хотя девушка ты умная! — когда партия и есть твоя совесть, честь и идеалы, то появляется совершенно другой взгляд на мир.
— Не думаю, что Митю это убедило бы.
— Конечно, нет. Любовничек твой был тупым и прямолинейным матросом, в политике ни хрена не соображал. Хотя и перековался из эсеров в анархисты, ну так это многие делали, тебе ли не знать! — Блюмкин подмигнул Фане.
Фаня взялся за ручку ящика письменного стола.
— Не советую, — покачал головой Блюмкин и покосился на своего спутника. Тот по-прежнем держал руку в кармане. Уверенно держал, расслабленно. Фане был знаком этот расслабленный вид, такие — они самые опасные. Да, пожалуй, этот парень будет круче, чем она думала. Подождем. Надо же, Яшка с собой подмогу привел! Боится ее, одесскую барышню, бывший боевик еврейской самообороны. Даже приятно!
Убрала руки от ящика, развела показала визитерам.
— Вот и умница, — подытожил Яков. — Соображаешь.
— Хорошо. Живи пока. А с какой целью ты приперся-то? Как ты вообще в Галилее оказался?
— Тебя искал! — и заржал. — Нет, правда. Есть тут одно дело, которое я хочу с тобой обсудить… Может, выйдем, пройдемся? А то сейчас сюда набегут твои, неудобно получится.
Прав. Ничего не попишешь. Хотя ребята сейчас были бы очень кстати. Но и быть «застуканной» наедине с большевистским агентом ей совсем не улыбалось.
— Пойдем, пройдемся. Только револьвер возьму. На всякий случай. А то от вас всего ожидать можно. И своему громиле скажи, чтобы не дергался, я ни тебя, ни его убивать не буду. Пока.
Блюмкин снова расхохотался.
— Вот за это я тебя и любил! За норов наш одесский.
«Любил! Вот поганец! Мог бы и „люблю“ сказать, хотя мне его любовь сто лет не нужна!» — Фаня смотрела на погрузневшего обрюзгшего Яшку и пыталась представить, что когда-то целовала эти толстые губы, позволяла себя ласкать этим коротким пальцам… Про остальное и думать не хотела, оборвала себя: «Все!»