Кроме Виктора Аркадьевича к автолавке приходила ещё одна особь мужского пола — Васька Богатырёв, мужичонка хилый и напрочь испившийся. В очереди он не стоял, подходил последним и начинал клянчить, чтобы ему дали что-нибудь в долг. Продавщица Марина вытаскивала тетрадь должников и кричала, что у Васьки и без того набрано в долг на полторы тысячи. Васька божился, что на той неделе отдаст, у него, мол, халтура в Орлове сговорена, но Маринку на этой халтуре не проведёшь; не первый год слышит. Ежели и впрямь Василий сшибал где-то башлей, то к лавке он подходил вразвалочку, затаривался водкой и сигаретами, а сдачу великодушно не брал, говоря: «Ты там спиши, что я должен», — после чего кредит Васе, хоть и ненадолго, но открывался.
Присмотревшись к Виктору Аркадьевичу, Васька появился у его дома. Сам хозяин в это время перекапывал забурьяневший огород. Надежд на урожай он не питал: июль в исходе, — но сейчас не вскопаешь, на будущий год измучаешься пахать. Тапир, прислонившись к стене, сидел на чурбаке, грелся на солнце. Он и помогать пытался, но сила не брала; рано ещё геройствовать.
Эту идиллию и нарушил Василий Богатырёв.
— Слышь, Витёк, — сходу начал он. — Будь другом, одолжи сотняжку до среды, а то мне и хлеба купить не на что.
— Денег не дам! — отрезал Виктор Аркадьевич. — Есть нечего — приходи к лавке, я тебе хлеба буханку куплю.
— На хрена мне твоя буханка!? — закричал Васька. — Вот, Клава всегда лишку хлеба покупает. Прежде скоту скармливала, а теперь он черствеет без дела. Так она мне черствяка дарит, ужраться можно. А ты мне — буханку куплю… Ты чо, не мужик? Не понимаешь, зачем деньги нужны?
— На пропой не дам. Лучше не проси.
— Эх ты, жмот, жида паршивая, для друга сотняжки жалеешь!
— Мне сотняжки не с неба падают, — начиная сердиться, ответил Виктор Аркадьевич. — Каждая заработана.
Тапир, разбуженный шумным спором, открыл глаза. Удивительным образом Васька не обращал на него внимания, то ли не считал достойным разговора, то ли просто не видел.
— Откуда только в нашей деревне такие скопидомы берутся? — голосил он. — Рубля пожалел! Тьфу! На тебя и плюнуть противно!
— Пошёл вон! — дрожащим от бешенства голосом проговорил Виктор Аркадьевич, — а то лопатой перепаяю, мало не покажется.
Васька отбежал на безопасное расстояние, но и там не утихомирился.
— Ничего ты мне не сделаешь, потому что я здешний, я тут с рождения живу, меня всякая собака знает, а кто ты такой, ещё надо посмотреть. Я ведь в милицию схожу и в поселковую администрацию. Я узнаю, кто ты есть, и по какому праву дом захапал, куркуль!
— Вон, скотина!
— Ага, проняло дачничка! Я ж тебя в говне утоплю и в асфальт закатаю!
Васька выхватил что-то из густой травы и метнул в Виктора Аркадьевича.
Лишь в воздухе стало видно, что бросил Васька большую живую жабу. Вряд ли он надеялся попасть, но, как говорится, раз в год и незаряженное ружьё стреляет. Жаба шлёпнула Виктора Аркадьевича холодным пузом по щеке и упала на землю.
Васька, не ожидавший такой победы, проворно отскочил разом на десяток шагов и глумливо закричал:
— Что, съел? И ещё получишь!
Нездоровое сердце Виктора Аркадьевича только начинало копить силы для ответной атаки, когда в дело вмешался Тапир. Жабы у него под рукой не было, зато оказалась пара насквозь прогнивших картофелин, которые оставались в земле с прошлого года, но не проросли в этом, а просто сгнили и при перекопке были отброшены в сторону, чтобы не загрязнять землю. Тапир подхватил одну и метнул, словно гранату на полигоне. Ранение ранением, но профессионализм никуда не делся. Картошина попала Ваське в морду, в самую серёдку, где торчала кнопка носа. Там она расквасилась вдрызг, заляпав вонючей слизью всё, особенно раззявленный рот.
Васька подавился криком и принялся плеваться. Вторая картошина тоже попала в башку, усугубив и без того бедственное положение.
— Ну… я тебе, твою так! Кто позволил швыряться? Я в администрацию пойду! Тебя на пятнадцать суток посадят за такое!
— А хо-хо не хо-хо? — ответствовал Виктор Аркадьевич, вспомнив лексику драчливого детства.
Василий бежал с позором.
— Жаль, гранатомёта под рукой нет, — с сожалением сказал Тапир. — Разнёс бы дуралея, и — привет тёте.
— Да ну его, это же не лепун, чтобы насмерть бить.
— Он хуже лепуна, — в голосе Тапира звенела убеждённость. — Лепун по природе такой, он другим быть не может. Лепуна, если сумеешь, надо убить, а ненавидеть его не за что. А этот человеком считается и хочет, чтобы по отношению к нему проявляли гуманизм. Хотя в нём человеческого, что в той картошине съедобного. Ненавижу таких.