- Тебе чего приказано было? Чтоб меня привести! А за глотку хватать было велено али нет?
Парень стоял и зло сопел, - явно искал выход. И такая решимость была в его, как ночь, черных зенках, что Селиванов понял - либо шлепнуть надо, либо сворачивать дело.
- Мы тоже не пальцами деланы! - сказал он хвастливо и почувствовал себя удовлетворен-ным. - Я и сам понимаю, что ежели кому во мне нужда есть, стало быть, идти надо! А куда идти, это браток, сообразить не хитро! Тетка Светличная единственно одна живет в том конце, да подход к ей с этого рябинника самый скрытный.
Дальше хоть и говорил тем же голосом, но в коленках маяту чувствовал изрядную.
- Ты того, рога-то из глаз убери! Пошутковал я! Да за пушку не хватайся, не понадобится!
Он опустил ружье, парень опустил руки.
- Пошли, что ли...
И снова Селиванов превратился в жалкого мужичишку, да и почувствовал себя таким. Это преображение потушило, или почти потушило, ярость длинного. Он, видимо, еще не совсем пришел в себя, но прошипел:
- Я б тебе пошутковал...
- А кому приятно, если его за глотку хватают! - совсем жалостливо простонал Селиванов, закидывая ружье за плечо.
- Ладно, иди!
Селиванов вытер пот со лба. Машинально то же сделал его противник;
- Ишь ты какой! - зло и удивленно сказал парень. - Смотреть не на что, а подловил меня!
Рыжий кобель тетки Светличной начал заливаться, когда они еще и до огорода не дошли. Селивановские собаки заметались вокруг изгороди. Когда же они подошли к крыльцу, конура оказалась пуста. Тетка перевязала кобеля за сарай. Больно лютый у нее пес был, испугалась, что гостей покусать может. Сама встретила их в прихожей и, увидав Селиванова, всплеснула руками в притворном удивлении.
- Андриян Никанорыч никак!
- Ага. Свататься пришел, - ехидно ответил Селиванов, снимая фуражку и вытирая ноги.
- Да я б с радостью! - запричитала Светличная.- Кто за вас не пошел бы! Охотник вы отменный! Уж как бы я вас обхаживала да голубила! Да куда уж мне, горемычной!
И так она все это пропела, что у Селиванова вдруг мысль промеж бровей проскочила: а может, и взаправду посвататься! Но легкий толчок в плечо быстро привел его в себя, и еще раз шаркнув ногами, он прошел в комнату.
На кровати, закрытый по горло стеганым одеялом, лежал тот, второй. В ногах у него сидела девушка лет девятнадцати, вся такая беленькая, светленькая, с косой до пояса. Запнулся на ней взглядом Селиванов, потому что не ожидал увидеть такое диво недеревенское, а приглядевшись, догадался, что дочка она того, что лежал в кровати и был больной, потому как жаром горели его щеки и лоб, а глаза нездорово блестели...
- Садитесь, Андриан Никанорыч, стул возьмите и садитесь ближе!
Больной проговорил это тихим голосом с хрипотцой. По манере Селиванов с ходу определил, что перед ним "бывший". И уж офицер - точно! Он взял от окна стул, сел, ружье меж колен поставил, фуражку на ствол накинул.
Тот, что привел его, стоял в проходе, облокотившись на косяк, и голосу не подавал. Подчиненный, стало быть. Тетка осталась в прихожей.
- Николаем Александровичем меня зовут...
Селиванов культурно привстал.
- А это - дочка моя, Люда... Людмила...
Девушка смотрела на Селиванова спокойно и серьезно, и по ее взгляду он понял, что очень нужен им обоим.
- Не узнаешь меня? - вдруг спросил больной, глядя не на Селиванова, а на ружье.
Селиванов замялся.
- Еще у магазина... это... знакомым показались...
- Заметил, значит. Между прочим, твой отец... мне рассказывали тут... умер он?
Селиванов решил не трогать эту тему и дипломатично пробормотал:
- Царствие ему...
- А ружье это отец твой получил из моих рук!
Селиванов сначала прищурился, потом трусливо опустил глаза.
- Чего молчишь?
- Того, от кого мой папаня это ружье получил, я хорошо помню, хоть и молодой был, так что, извиняюсь, неувязочка...
Больной чуть приподнялся, дочь тотчас поправила ему одеяло, переложила подушку повыше.
- Подарил ружье твоему отцу полковник Бахметьев, а подал я... Подпоручик тогда я был...
Да, верно, вертелся около полковника офицерик, Селиванов припомнил. Значит, и вправду лицо знакомое...
- Тогда, значит, не ушли... - осторожно спросил он. Хотя откуда было знать офицерику, что Селиванов знал про красных, что они с отцом и навели красных на них!
- Ушли. С боем, но ушли. Дочь...
Он посмотрел на девушку, она ответила ему, и в этом обмене взглядами было "что-то" про любовь отца и дочери. Селиванову же про то оставалось только догадываться, потому что некому было на всей земле подарить ему такой взгляд... И опять промелькнула беспутная мысль: не посвататься ли к Светличной? Что с того, что она старше, а дитё еще может быть... и, Бог даст, тоже девка, и может статься, доживет он до той поры, что и на него взглянет так же... Господи! И помереть можно!
- Дочка осталась у меня в Иркутске, год ей был всего...
И снова они смотрели друг на друга, и чуть-чуть повлажнели у обоих глаза.
- Вот и вернулся я... Чтобы на дочь свою поглядеть.
"То есть как это вернулся! - подумал Селиванов и оторопел даже. Откуда вернулся?! Оттуда, чтобы на дочь поглядеть? Тут надо ухо держать востро! Тут кое-чем попахивает, от чего ноздри могут наизнанку вывернуться!"
- Значит... на дочку посмотреть... - тоном дурачка переспросил Селиванов.
- Семен, Людочка, посидите на крылечке, а мы поговорим...
Просящая интонация относилась скорее к тому, долговязому. Девушка, еще раз поправив подушки, послушно поднялась, и тот охотно (эту охотность для себя подметил Селиванов) шагнул ей навстречу, и руку предложил по-барски, и похабной улыбкой расплавился весь. Но руку его она не приняла, прошла мимо, и это тоже подметил Селиванов, хотя вроде бы и не смотрел в их сторону. В прихожей, когда уже за ними хлопнула дверь, прикашлянула, напоминая о себе, Светличная, но офицер никак не обратил на то внимания, и это означало, что тетка была у него на полном доверии. Цена Светличной в глазах Селиванова подскочила втрое.
Офицер глядел ему в глаза. Не было в них настороженности или подозрительности, просто пытался рассмотреть человека, насколько вообще можно рассмотреть человека по его виду. Селиванов терпеть не мог, чтоб ему в глаза смотрели, потому что никогда ничьего взгляда не выдерживал, и знал, что не в его пользу такая слабость, но разве себя переделаешь!
- Что ты за человек, Селиванов? Совсем ведь тебя не знаю... Вот только Ульяна Федоровна хорошо говорила о тебе... Потому и рискую.
"Женюсь!" - твердо решил Селиванов.
- Власть-то новую признал? Я имею в виду - сердцем?
- Другой власти нету, - осторожно ответил Селиванов.
Офицер устало вздохнул.
- Вижу, хитер... Но выхода другого у меня нет, и буду я с тобой откровенным. Если выдашь меня, Бог тебе судья! Но если дочке скажешь о нашем разговоре...
По взгляду, вспыхнувшему на миг, понял Селиванов, что верно, из-за нее было все, что хочет он о себе рассказать.
- Болен я. Чахотка. Знаешь, что это такое?
- Неужто?! - ахнул Селиванов, по-новому всматриваясь в его лицо.
- До осени не дотянуть...
Селиванов хотел что-то возразить, потому что невозможно не возразить, слыша такое, но тот махнул рукой. Не хотел соболезнований и утешений.
- Когда узнал, страшно стало подохнуть на чужбине... Нашел людей, русских же, у которых в России дела. Уговорил послать. Не надеялся, что пройду. Мало кто проходил... Но вот, как видишь. В Сибирь поехал дочь искать, а сроки укоротились. Не до дела уже. Хочу последние дни провести с дочкой. А где? Вспомнил твоего отца. Вдруг, думаю, жив? Помог же нам однажды! Теперь вот ты... Можешь спрятать нас в лесу? Это не долго. Слово офицера. Дочь знает, что я оттуда, но не знает про болезнь, думает, простудился. - Помолчал. - Вот я, офицер бывший, дворянин, к тебе с просьбой обращаюсь, к мужику русскому, если ты еще русский... Дай мне умереть на воле. Отплатить тебе не смогу ничем, кроме хлопот лишних да риска...