И мы отключились. Допили водку с Орловичем и легли спать.
Так продолжалось несколько дней.
Орлович спал один на большой кровати, мы с Надей не спали вдвоем на маленькой. Но нам было лучше, чем ему, тут нет никаких сомнений. На массовке я все свободное время отсыпался. Я чувствовал себя прекрасно, в голове у меня еще ютились картинки проходящих ночей. Когда не надо было идти в кадр, я тут же погружался в сладкую дрему и хрен наливался от воспоминаний, пока я лежал на травке в отстроенном на «Мосфильме» Городе Бородатых Мужчин.
Один раз ко мне подошла бригадир массовки и спросила:
– Что с тобой? Ты болеешь?
– Нет. Почему болею? – спросил я.
– Почему ты все время спишь?
Я рассеянно ответил:
– Просто я пишу ночью книги.
Она ничего не ответила, пожала плечами и отошла.
Это был предпоследний день съемок «Молодого Волкодава». Орлович попытался выяснить у женщины-бригадира, есть ли еще маза где-нибудь сняться, когда закончится этот проект? Она сказала, что есть. Он может сыграть Воскресающий Труп, а я буду играть Труп Скейтбордиста.
– Только с ним не будет проблем? – спросила она у Орловича насчет меня.
– Не будет, он даже на театральном учился, – сказал Орлович.
– Труп сыграю на раз, – сказал я.
– Просто спишь все время, – сказала бригадир. Но согласилась записать нас на другой проект. Это считалось эпизодическими ролями, и нам пообещали уже не четыреста, а тысячу двести каждому за один съемочный день. И в тот же день у меня был билет до дома. Я сыграю труп, а на тысячу двести затарюсь едой и пивом в поезд и тем же вечером поеду домой. И еще останется немного.
Мне нужно уехать. Сейчас я чувствовал, что хочу остаться, но мне было двадцать, и я зависел от необходимости поменять паспорт. Скоро он станет недействительным, если я не уеду, и ничего с этим не поделаешь, думал я с сожалением.
И еще мой отъезд совпадал с Надиным днем рождения, так уж получилось. Восьмого августа у меня был поезд, а ей исполнялось двадцать шесть.
– Сегодня последний день моей молодости, – сказала она седьмого числа.
Раз восьмого мне и Орловичу надо было уходить рано, и больше Надю мы не увидим, мы решили немного посидеть за день до дня ее рождения. Вечером седьмого же числа. «Проводить Надину молодость», раз день рождения не принято праздновать раньше. Я приготовил поесть: салаты, картошку с курицей, Орлович сходил за вином. Накрыли стол, пили и болтали, иногда я целовал Надю. Хотели выпить немного, все-таки вставать в семь. И Наде тоже вставать рано, ехать к маме в Ржавки, она договорилась с ней тихонько справить свой праздник.
Но мы с Орловичем разошлись и ночью пошли еще за вином. Потом, когда он ушел спать, я уложил Надю на кровать, но после небольшой прелюдии заявил, что не желаю заниматься сексом в презервативе. Она сказала, что не согласна без. Я капризничал.
– Почему? – спрашивал я.
– Нипочему. Нельзя, – отвечала она.
Мне было обидно. Я целовал ее, но мне было обидно. Я сказал, что тогда хочу анального секса без презерватива. Надя сказала, что не будет анального секса без презерватива.
Тогда я слез с кровати и демонстративно улегся прямо на полу, положив голову на сумку со своими вещами. Надя растолкала меня утром. Как будто прошло несколько секунд. Я встал и огляделся. В ушах гудело.
– Ты успокоился? – спросила она.
– Не знаю, – сказал я. Мои мыслительные способности и дикция были на низком уровне, как у испорченного младенца по имени Борис Ельцин.
Я был еще не в себе. Разбудил Орловича, мы быстренько выпили чай, который на вкус был как алкоголь, и пошли. Попрощались с Надей наскоро, и я даже не поцеловал ее. Только, спускаясь по лестнице, я почувствовал, что нельзя так расставаться, что надо бы вернуться и сказать ей ласковые слова. Но не стал подниматься, даже не знаю почему.
А когда я вышел на улицу, вдруг этот порыв прошел, и стало все равно. Было одиноко и все равно исчезло.
Я сыграл труп скейтбордиста, все обошлось без происшествий, и вечером уже был в поезде. А Надя в это время садилась, наверное, за стол в Ржавках со своей мамой, а может быть, плакала.
* * *Рак может пролежать в холодильнике много месяцев, а потом, когда ты его положишь отогреваться, вдруг начнет шевелиться.
После того как я придумал и рассказал Вике эту историю о том, какой я несчастный, о своей несуществующей больной девушке, я часто вспоминал о том дне, постоянно ходил с этим камнем на душе. Нужно было найти человека и рассказать, как дешево я поступил.
Это напоминало мне детство. Не знаю, почему принято считать, что в детстве человек счастлив, типа детство беззаботно, по-моему, все как раз наоборот. Я помню – у меня всегда было что-то, что не давало мне покоя: порвалась новая водолазка, а я не сказал мачехе; получил двойку за четверть по математике, не сказал отцу, а родительское собрание приближается; или какой-нибудь старшеклассник возненавидел по совершенно непонятным причинам. Вроде бы все нормально, но постоянно держишь в памяти эти мелочи, и они не дают покоя.