Герман присаживается на карточки над стопкой винила, аккуратно сложенной возле стереосистемы, вытаскивает пластинку Телониуса Монка и внимательно разглядывает конверт.
- Виниловая пластинка - это многоразовый билет на машину времени, - говорил ему Осип Ростиславович, попыхивая дареной Германом сигарой. - Не такой уже и дорогой, с учетом волшебного воздействия звуков музыки на всякое живое существо, способное расслышать ноты. Любое событие в жизни, как несчастливое, так и радостное, каждая встреча и всякое расставание, нечастые выигрыши и постоянные поражения, одно за другим... Все эти удары, которые мы наносим миру и окружающим людям, и которые мир наносит нам, а мы эти удары пропускаем, все это оставляет глубокие следы внутри нас. Следы наподобие тех, что выщербляет резец в пластиночной матрице, которая потом отольется пластинкой. А музыка, сопровождающая нас, позволяет нам переживать заново все те дни, которые почему-то настолько дорогие дня нас, что мы постоянно возвращаемся к ним.
- Да вы поэт, Осип Ростиславович, - Герман прячет под неловкой шуткой смущение и благодарность, ведь он сам так думал и не раз, правда, не столь изысканными словами.
- А что, я писал стихи по молодости. Вот послушай, называется «Прощание с пластинкой», - и старик вдруг и правда принимается декламировать - помолодевшим, с ехидцей, голосом:
Случайно выпадали дни
шестью игральными костями:
затарахтели по столу, загрохотали.
На понедельник не хватило
одной. И вот уже
пускаю кольца в потолок, хмельной, в плену дивана.
Пуская кольца в потолок, держу в уме
остаток сигарет в последней пачке.
(Там несчастливое число.)
В такие дни на стеллаже пластинки
в своих конвертах замолкают,
скрипучий шепот утихает.
Пластинку с полки навсегда
как будто камень из стены воспоминаний вынимаешь.
Да хватит плакаться - так продавали книги
задолго до меня и будут после.
Ну, а потом их снова покупали
уже другие экземпляры, со своей -
очередной - историей.
(Конечно же, снаружи переплета, не внутри.)
Я бы сказал -
Сад расходящихся пластинок.
Красиво.
Только Гринберг не простит.
Вот так уходит время, так уходит
время.
Песок струится вверх, в песочные часы,
минута за минутой. Как пластинка отмеряет
круги и петли в тишине
скольжением иглы.
Герман улыбается при упоминании фамилии Гринберг, но когда старик заканчивает читать, кажется искренне тронутым. Почему он сейчас вспоминает об этом? Наверное, вечера, проведенные вместе со стариком, и ночи - с его внучкой, лучшее, что с ним случалось за долгое время: все прочее вытеснилось, ушло, казалось несущественным и в самом деле далеким.
Вчерашний сет, который Герман сыграл на дне рождения Капитана, даже несмотря на сегодняшнее похмелье и тоску по Зое (она отказала вежливой эсэмэской), вдохновляет Германа до сих пор. В такие ночи удавалось выплеснуть изнутри и хорошее, и плохое, что накопилось и не давало дышать, и теперь на душе так легко, пусто и немного грустно.
В такие дни, когда он находил возможность и место поиграть любимые записи, из-под пальцев Германа, занесенных над кружащейся пластинкой, струилась совершенно особая музыка. Не такая, под которую обычно танцевали между столиков молодые хипстеры со своими подружками в «Трех китах» или «Кармакоме» - когда Герман снисходительно соглашался играть в модных заведениях: нет, он предпочитал закрытые вечеринки, куда не было доступа посторонним.
Этой музыкой Герман рассказывал о своей радости и о боли все то, что нельзя передать собственными словами и тем более, нотами, да и зачем, когда великое множество людей, куда талантливее Германа, рассказали об этом лучше, чем у него получится когда-нибудь сказать?
- Вот так пластинка отмеряет круги и петли в тишине скольжением иглы, - бормочет Герман, глупо улыбаясь.
Прикидывает в руке пластинку Телониуса Монка и понимает, что она тяжелее обычного. Достает из конверта, подходит ближе к единственному окну и внимательно разглядывает дорожки в ярком свете.
- Новодел, - озабоченно цокает языком Герман.
В самом деле, он держит в руках новодельный оттиск, а не оригинальное издание 1965 года выпуска. То самое, которое им случалось слушать вместе с Зоей, лежа в обнимку поперек сбившихся простыней.
Собиратели и продавцы называют новоделами современные переиздания классических пластинок, на которые тоже, как ни странно, находится спрос: истинные коллекционеры не жалеют денег на оригинальные оттиски (они называет их «прессами»), желательно, из первой тысячи тиража - почему-то принято считать, что они отличаются особенно высоким качеством звучания.