Щелчок - и тонарм возвращается на место. Завершает круг пластинка и замирает.
ЕЩЕ ОДИН ЩЕЛЧОК.
В разлившейся вокруг тишине услужливая память опять распахивает перед Германом занавес, за которым открывается, как на сцене, толпа темных личностей - в кепках летом и ушанках зимой, наэлектризованные тревогой пополам с возбуждением, вне зависимости от погоды и сезона пьющие пиво: вкусом, как помнит Герман, напоминающее стиральный порошок (отец давал ему отхлебнуть из бутылки «Специального «Жигулевского»).
Прижимая к груди квадратные пакеты и картонки характерной формы, кучкуются на пятачке между железнодорожными путями, откуда расходятся бесконечные стрелки никогда не пересекающихся рельсов, на запад посмотришь или на юг. В руках - красочные обложки пластинок: самые интересные и дорогие на свете игрушки, если ими играются даже взрослые.
«Да хуйня твой Дженезис, - выговаривает кому-то отец, для убедительности тыча в грудь горлышком наполовину опорожненной пивной бутылки, - особливо как ушел Питер Габриэль. Вот Мондеграаф Генератор - это другое дело. Это - музыка! Для понимающих». - «Я не буду спорить, ты умный мужик, - вкрадчиво отвечает отцу тот, второй, терпеливо отводя ладонью в вязаной варежке бутылку от своего мохнатого тулупа, которым, похоже, гордится, - хуйня так хуйня, сбрось тогда пять рублёв за твоего графа. Ты вон вообще что-то непонятное слушаешь. Никогда не видел такое ни у кого». - «И не увидишь, - самодовольно ухмыляется отец, - это Джой дивизион, сейчас в Англии самая модная группа. Тут до такой музыки еще не доросли». - «Так дай послушать. Давай поменяемся». - «На что, на твой Дженезис? Не смеши меня. Могу записать, десять рублей сторона кассеты или катушки. Только совковую пленку мне не приноси». - «Десять рублёв? Да ты вконец охуел, Саша, правду мужики говорят». - «Ну, иди тогда у своих мужиков Джой дивизион перепиши», - и смачно прикладывается к пивной бутылке.
И вот эти самые люди, - думает теперь Герман со странным чувством брезгливости пополам с ностальгией, - несли всем остальным музыкальную культуру.
Все настолько увлечены игрой со странным правилом как можно дольше разглядывать чужую пластинку, пристально всматриваясь в черные лоснящиеся блины, что забывают обо всем, даже о своем горьком пиве. И только когда посреди перестука колес - размеренного, как пульсация ритм-бокса с пластинки про человека-машину (которую так любит слушать маленький Герман, завороженно затихнув по ту сторону деревянных прутьев), разносится истошный крик: «Менты!», кучки всех этих любителей прекрасного быстро рассыпаются во всех направлениях, как тараканы на ночной кухне, если вдруг включить электричество.
- Понимаешь, не стоит преувеличивать то, что я делаю. Но и преуменьшать тоже. Я дарю людям радость воспоминаний. Счастье узнавания. Ведь для меня это точно такой же кайф - снять со стеллажа пластинку. Поставить на проигрыватель. И перенестись в другое время, в другое место. В Америке я слушал записи, которые в детстве ставил мне отец, и это помогало мне пережить Америку. Сейчас я ставлю себе пластинки, которые слушал там, и понимаю, какое это было прекрасное время!
Тяжелый скрип двери. Нетвердые шаги зашаркали по истертым ступеням в подвал, к ним. Что-то незримое, как пульсация воздуха теплым вечером лета, что возникло на минуту-другую между Германом и НеЗоей, теперь пропало, растворилось в прокуренном пространстве подвала, пропахшем красками и пьянством.
- А ведь тогда мне казалось, - невесело смеется Герман, - что хуже не придумаешь. Теперь я понимаю, что это были лучшие годы. Но об этом в твоей статье писать не нужно.
- С трудом переношу пьяного Илью, так что мне пора.
Герман поднимается из кресла и подает НеЗое руку.
- Мы еще увидимся.
- Не сомневаюсь. Почему-то.
12
Герман стоит на железнодорожной насыпи и скептически оглядывает контингент сегодняшней барахолки, что растянулась по обе стороны железной дороги от станции городской электрички «Зенит». Ранее субботнее утро - лучший день для блошиного рынка, особенно такое, как сейчас: солнце не торопит из тени в тень, можно неспешно и с удовольствием пройтись по рядам.
Охотников за редкими букинистическими книгами, перекупщиков винтажной техники, стервятников-антикваров, наживших капитал на евреях-репатриантах и нищих интеллигентных старухах Герман сразу же вычисляет в толпе, инстинктом точно такого же хищника, только из виниловых джунглей. Еще до обеда вокруг бродит в поисках мелкого гешефта много пьяных, по большей части опустившихся бывших профессионалов. Они проиграли кто в конкурентной борьбе, а кто в напряженном противостоянии с совестью, бывает и так.