Время от времени Герман присаживается на корточки, перебирая пластинки, сваленные прямо на расстеленных в пыли газетах, иногда даже находит что-то для себя, но кладет обратно, сокрушенно цокая языком, потому что моечная машина стоит сломанной на подоконнике его комнаты, а здешний винил покрыт таким мощным слоем грязи, что пачкает пальцы, о каком проигрывателе речь.
Перекладывает с места на место пластинки одного из продавцов, старика-кавказца, вросшего в землю вместе со своим раскладным стульчиком, зонтом и совершенно мусорного вида скарбом на продажу. Эти пластинки давно уже утратили право называться пластинками, но внутри Германа то вспыхивало, то снова тлело особое предчувствие, хорошо знакомое игрокам и талантливым репортерам.
- То, что вы здесь ищете, молодой человек, вряд ли будет валяться вот так, на земле.
Герман медленно кивает. Он медлит, не спешит уходить: сразу заприметил добротные английские туфли хозяина и воротничок рубашки - свежей, невзирая на жару, под наброшенным на плечи пиджаком засаленного вида. Старик-торговец кажется агентом другой реальности, внедренным в декорации распада и ряженым в тлен, и Герман думает о том, что на газетке разложены не товары, а символы некоего кода, с помощью которого старик опознаёт своих.
- Вы что, меня знаете? - интересуется Герман самым скучным тоном.
- Да, - просто отвечает старик-продавец. - Мне вас показывали уже, когда вы здесь были раньше.
- Меня интересует единственная пластинка Лидии Клемент.
- Молодой человек, - улыбается продавец. - Вообще-то, пластинок Лидии Клемент выходило несколько больше одной.
- Шеллак меня не интересует. Мне нужна монофоническая десятидюймовка. Вышла на Апрелевском заводе вскоре после ее смерти. 1964 год.
- Ну почему же сразу шеллак. Есть еще флекси из «Кругозора», прижизненное, кстати, издание, номер вышел в феврале 1964 года.
- А десятидюймовка? - решает поднажать Герман.
Старик сдвигает на нос очки темные очки и смотрит на Германа поверх оправы - взглядом цепким, внимательным и уже не таким добродушным.
- С собой я точно ее не ношу.
- Ладно, - Герман поднимается на ноги, не торопясь отряхивает колени.
- Вон, - продавец показывает подбородком куда-то за спину Германа. - Посмотрите.
Полицейский патруль: трое с короткоствольными автоматами деловито, как настоящие хозяева здесь, вышагивают посреди дороги - первым приземистый главный, ниже ростом двух других, с усами и лицом, как у румяного мясника на базаре. Люди растекаются перед ними, прячут глаза, многие торговцы убирают спешно в большие клетчатые сумки свой товар, источенный клопами и пропитанный тоской коммунальных квартир.
Старик поводит плечами, и латаный несвежий пиджак сползает с его спины на землю, прямо в пыль. Поднимается во весь рост - большой и статный, похожий на зажиточного пенсионера, а не торговца непотребным хламом на барахолке, каким казался еще минуту назад: хватило единственного жеста, чтобы мусор у его ног в самом деле обернулся мусором. Вынимает из заднего кармана новеньких, как будто на дворе по-прежнему стояли семидесятые, джинсов Rifle какую-то брошюру в мягкой обложке и протягивает Герману.
- Тут, в этой книжке, про меня написано.
Герман кивает и прячет книжку под пиджак, тем самым жестом, что и украденные бобины с пленкой. Продавец впервые засмеялся, переходя почему-то на «ты».
- Видишь, как получается. Про тебя только пишут книжку, а про меня уже написано. Там и номер мой найдешь. Нужна пластинка Лидии Клемент или какая-нибудь другая редкая пластинка фирмы «Мелодия» - звони.
13
Как и все путешественники, неравнодушный к поездам Герман провожает взглядом электричку, что бодро зазмеилась к следующей станции, переходит через пути и шагает в направлении кафе. «Стекляшка» притулилась ко входу на станцию метро, будто нетрезвый завсегдатай блошиного рынка - здесь собирается барахолочная элита: своего рода офис, где назначаются встречи, заключаются сделки и обмываются здесь же.
Герман рассчитывает встретить в «стекляшке» Корнилова, одного из самых крупных специалистов по контрабандным книгам. Корнилов давно обещал достать книгу воспоминаний Лео Фейгина, издателя советского авангардного джаза, напечатанную в Москве еще в 2009 году и недавно переизданную снова. Порядки ужесточились: власти запретили ввозить в страну не только пропагандистскую литературу - что, вообще-то, естественно, когда идет война. Нет, теперь под запрет попали совершенно все книги, изданные в России.